Император был щедрый, расточительный, добрый и снисходительный. Успехи в Риме и в провинциях совершенно вскружили ему голову. На тысяче колесниц выезжал он на гастроли, и солдаты несли его кифару и маски. Он был в зените славы. В школах, наряду с произведениями Вергилия и Горация, учили его стихи, и маленькие школьники усердно долбили наизусть «Смерть Агамемнона».
У Нерона, как у классика, не было соперников. За все расплачивался он деньгами, цены которым уже не знал. Дорифору, переписавшему кое-что из его произведений, он приказал выдать два с половиной миллиона динариев, и когда ему заметили, что это, наверно, слишком большая сумма, он со странным смехом распорядился удвоить ее.
Поппея была достойна любви, она целовала его, говорила с ним, и голос ее звучал просто и естественно. Рассказывала она преимущественно о том, что слышала в литературных кругах.
— Лукан написал длинную поэму, — сообщила она. — Прекрасную, говорят. Слышал об этом?
— Какую?
— Мне показывали отрывок. Героическая, в свободной манере. Слова отточены до совершенства. Мне в общем понравилось. А еще появилось несколько новых поэтов, на них возлагают большие надежды. Новый Вергилий. И латинский Пиндар.
Император проявил сдержанность.
— И Сенека пишет много стихов, — прибавила Поппея.
— Хороший старик, милый старик, — по-отечески отозвался о нем Нерон.
На долю Поппеи выпала трудная задача. Купаясь в высокомерии, император ни к кому больше не ревновал ее.
Однажды она обронила небрежно:
— Вчера я слышала короткое стихотворение. О фиолетовом море. Всего несколько строк.
— Кто его написал? — проговорил Нерон с необычайным волнением, сразу поняв, о чем речь.
— Британик. Как мне сказали, от него остались эти стихи.
— Очень хорошие?
— Очень хорошие? — Она пожала плечами. — Скорей странные. — Словно увидев призрак, вышедший из могилы, смотрел Нерон на Поппею. Слушал ее. — Да, странные. Раз услышав, их не забудешь. Невольно твердишь беспрестанно.
— Слабые, однако, стихи, — сказал император.
— Такие же, как он сам, а он был худосочный и бледный. Болезненная благородная песенка.
— Не кажется ли тебе, что такое надолго не сохранится? Это минутный успех. Потом все развеется ветром.
— Возможно.
— Здоровое начало важней, — горячо продолжал Нерон, — в нем будущее и бессмертие. Почему молчишь?
— Честно говоря, не понимаю этого. — И внезапно она снова замолчала надолго.
— Знаю, о чем ты думаешь, — проговорил Нерон. — О том, что я не создал ничего подобного. Да, об этом ты думаешь.
— Нет.
— Почему в твоем голосе такая нерешительность?
Поппея долго смотрела поверх его головы.
— Я тоже писал о море, — сказал император. — У меня кипит и пенится стих, грохочут волны. Помнишь те строки?
— Да.
Нерон чувствовал, что Поппея его презирает, ненавидел ее за это, но уже не мог без нее обойтись. Каждый день посылал за ней. И Поппея приезжала. Незаметно и ловко прибирала императора к рукам, задевала его самолюбие, приоткрывая свое сердце. Она уже действовала не в одиночку. Ее поддерживал не забытый еще мертвый поэт, тайный помощник.
Сражения заканчивались судорожными поцелуями, не приносившими ни удовлетворения, ни радости.
Нерон и Поппея звали Дорифора и просили у него то ту, то другую рукопись, — они часто читали вместе стихи.
Дорифор по-прежнему переписывал произведения императора мелким изящным почерком, во многих бесконечных вариантах, на вощеных дощечках и папирусе, красной и черной краской, и это рождало у Нерона приятную иллюзию, что он сочиняет. У писца было не так уж много работы. Модный поэт перестал писать. Читал свои старые стихи и жил ранее приобретенным духовным капиталом.
Дорифор, двадцатилетний грек, был на две головы выше императора. Он приходил на зов — скромный, по-юношески угрюмый — и удалялся в смущении.
— Кто это? — спросила однажды Поппея.
— Никто. Мой писец.
— Хорошенький мальчик, — рассеянно сказала она, вертя в руках рукопись. — У него прекрасный почерк. Он всегда такой робкий?
— Почему ты спрашиваешь?
— Да так, интересно. Я видела в Афинах одну статую. Он похож на нее.
О Дорифоре они больше не говорили. Но вскоре снова его позвали. Теперь Нерон желал его видеть, не отпускал от себя.
Дорифор бесстрастно передал рукопись. Рука грека, сделав неверное движение, встретилась с горячей рукой Поппеи и на минуту забылась в ней. Потом после короткого сна руки робко, с грустью пробудились.
— Неловкий, — после ухода писца бросила Поппея.
Однажды утром она одна пришла в императорскую канцелярию. Перебирала стихи Нерона, искала новые, потому что в постоянных гастролях старые приелись, император без конца декламировал их.
Дорифор, ведающий канцелярией, покраснел. Белый мрамор стал розовым, превратился в нарядную статую с блестящими голубыми глазами.
Несколько часов они вместе разбирали рукописи. Дорифор почти все время молчал. Сердце его отчаянно билось. Он был точно в бреду.
Под каким-то предлогом Поппея задержала его, повела в сад. Долго беседовала с ним. Они шли по красивой аллее, огибавшей большое озеро, в окружении статуй и тенистых деревьев, так непринужденно, словно всегда прогуливались вместе.
