Пока Иванушка играл с котиком, всем руководила его молодая мать Анна Леопольдовна, принцесса Брауншвейгская, внучка Ивана V Алексеевича по линии его старшей дочери Екатерины. Впрочем, государственные дела были ей совсем неинтересны. Романтичная Анна Леопольдовна, позабыв о приличиях и вполне симпатичном муже Антоне Ульрихе, затеяла бурный роман с графом Карлом Линаром, саксонским посланником… Похоже, Саксония отправляла в Россию исключительно неотразимых красавцев – помните другого саксонского посланника, тайного возлюбленного Анны Монс? Вот и Анна Леопольдовна отдала Линару не только свое сердце, но и всю полноту власти, так что фактически на протяжении многих месяцев Россией управлял именно он.
Любовная идиллия Анны Леопольдовны продолжалась недолго, чуть больше года. В декабре 1741-го всю брауншвейгскую компанию свергли с престола. Графа Линара отправили домой в Саксонию, а остальных арестовали и посадили под замок. Малыша Иванушку разлучили с матерью и заточили в особо охраняемую Шлиссельбургскую крепость.
Этот переворот был делом рук Елизаветы – дочери Петра Первого и легкомысленной Марты Скавронской, известной также как императрица Екатерина I. Новоявленная государыня Елизавета Петровна с энтузиазмом принялась вычищать из истории память о своем малолетнем предшественнике. Манифесты и указы, выпущенные в год царствования Ивана, сжигались на площадях. Изымались из оборота монеты с его профилем. Расплачиваться такими деньгами было запрещено, за это человека судили как государственного преступника. Елизавета наложила полный запрет на упоминание имени Ивана.
Как пишет историк Анисимов, «об обычном болтуне, произнесшем прилюдно вслух имя опального императора или его матери, много и говорить не приходится – таких сотнями хватали и волокли в застенок, чтобы задать три роковых вопроса: «С какими намерениями ты эти слова говорил? Кто тебя этим словам подучил? Кто твои сообщники?», а потом сечь плетью, кнутом, резать язык, клеймить и ссылать в Рогервик, Охотск, Нерчинск, Оренбург – да мало ли было в России «ударных строек», где требовались работные люди без жалованья!»[61]
Елизавета уничтожила все доступные экземпляры оды Ломоносова, посвященной восшествию на престол Ивана VI. Тем не менее, до нас дошли эти вирши:
«Нагреты нежным воды югом,
Ликуют светло друг пред другом —
Златой начался снова век…
Природы царской ветвь прекрасна,
Моя надежда, радость, свет.
Счастливых дней Аврора ясна,
Монарх-младенец, райский цвет!..»[62]
После свержения монарха-младенца именовали в документах «известный арестант», иногда – «безымянный узник», а его бумаги назывались «дело с известным титулом».
Итак, годовалый Иванушка оказался в сырых застенках Шлиссельбурга. Один, без родителей. В темной камере со сводчатым потолком. Ивану нельзя было общаться с людьми. Когда приходили убирать камеру, мальчик должен был прятаться за ширму.
Охране строго запрещалось разговаривать с ребенком, однако двое надсмотрщиков все-таки нарушили указ Елизаветы. Первый, пожилой солдат, научил Ивана грамоте, дал ему Библию для чтения. Второй, подпоручик Василий Мирович, по-настоящему подружился с юным узником, очень жалел его, таскал ему хлеб и молоко, потому что бывшего государя кормили настолько мало и плохо, что тот едва не умирал с голоду. По некоторым сведениям, «за непорядки и противности приставу дозволено сажать его на цепь, пока не усмирится, а то бить палкою и плетью»[63].
Пока Иван взрослел в суровом заточении, на российском престоле менялись императоры. Каждый из них заглядывал в Шлиссельбург, чтобы поглядеть на своего несчастного родственника и убедиться в его безвредности.
Историк и литератор Григорий Данилевский описывает встречу Ивана и императора Петра III, мужа Екатерины II. К тому моменту Ивану уже исполнилось двадцать лет.
«В дверях со свечой в исхудалой бледной руке стоял сухощавый, футов шести ростом, с длинным прямым носом и выдающейся большою нижнею челюстью молодой человек. У него были большие светло-голубые глаза, каштановая, чуть пробивавшаяся клином бородка и длинные, как у монаха, до плеч спадавшие белокурые пушистые волосы. На нем были – старая, заношенная, нараспашку, матросская куртка, грубая белая посконная рубаха, синие холщовые полосатые шаровары и на босу ногу башмаки. Поразительно белый и нежный цвет его лица показывал, что солнце никогда не роняет на него своих лучей. Вид его был, как у некоторых схимников-постников, важно величавый и вместе кроткий. Блуждающий, робкий и пытливый, как у дикаря, взгляд был напряженно устремлен вперед. Полуоткрытые, детски недоумевающие бледные губы что-то шептали. Завидя незнакомого офицера, он несколько мгновений помедлил, отступил обратно в соседнюю комнату и продолжал оттуда пристально, несмело смотреть».
Единственное, о чем Иван просил своих родственников, – отправить его в ссылку в Сибирь, лишь бы только на свежий воздух. Но ни у одного Романова так и не хватило духу, чтобы выпустить несчастного Ивана из тюрьмы.