Неспящая [=Кикимора] полностью

Я с удовольствием ворочалась под его руками, пока он стаскивал с меня водолазку, а потом вытряхивал меня из джинсов. Мне было приятно и совершенно спокойно. Да, голову продолжало крутить, и время от времени накатывала тошнота, но руки Макса успокаивали.

— Первые коконы обычно лёгкие… — заговорил Макс снова. — Не бойся, всё будет хорошо.

— Ты побудешь со мной?

— Конечно, — кивнул Макс. — Я за всем присмотрю.

— А если тебе надо будет вернуться на службу?

— Я попрошу… ну, Баринова, например. Или Марецкого.

— Нет уж, к чёрту Марецкого! — возмутилась я. — Я его не люблю, он — меня. Баринов — этот ладно ещё, Димка хороший…

Макс только кивал, устраивая меня на диване.

— Кажется, я сейчас вырублюсь, — пробормотала я, обняв Макса за шею и притянув к себе. — Посиди со мной.

Макс сел на диван, я подвинулась и положила голову ему на бедро.

— Максюша, значит, наследственный риск — не выдумка?

— Ни при чём тут твоя наследственность, — вздохнул он надо мной.

— А что причём?

— Есть у меня соображения, — неопределённо отозвался Макс. — Надо проверить.

— Какие соображения? — я попыталась приподняться. — Опять темнишь и не договариваешь?!

Макс удержал меня и чмокнул в макушку:

— Да лежи ты спокойно! Я сначала кое-что проверю, и, если будет о чём, всё расскажу. Не люблю я неподтверждённую информацию озвучивать. Так что спи себе. Всё будет в порядке. Проснёшься, выберемся на пару дней в тот кемпинг на заливе. Неважно, какая погода будет. Хочу, чтобы только ты и я, хоть совсем и ненадолго, но только ты и я…

— И я этого хочу, очень… — прошептала я, вдыхая запах сандала напоследок перед тем, как кокон настиг меня окончательно.

Лёгкий кокон — он без сновидений. Просто глубокий спокойный сон. Видимо, мне с первым коконом особо повезло. Я проснулась быстро, с ясной головой и в замечательном настроении.

За окном было светло и солнечно, но балконная дверь оказалась наглухо закрытой, поэтому в комнате было душновато и неприятно пахло.

Я по-прежнему лежала на диване, но подо мной была хорошая впитывающая простыня, которую я, судя по уже подсохшим пятнам, за время кокона всё-таки несколько раз намочила. Всё целебный чаёк виноват.

Я встала с дивана, быстро скатала и свернула грязную простыню, а потом с наслаждением распахнула балконную дверь.

— Макс! — крикнула я, обернувшись.

Никто не отозвался.

Я выскочила голышом в коридор и налетела на ошарашенного Димку Баринова, который сначала вытаращился на меня, а потом зажмурился.

— Я не смотрю! — выпалил он, краснея.

— Ой, да ладно, ерунда, — отмахнулась я, вернулась в комнату, наскоро обмотала вокруг себя тонкий плед и закрепила его уголок подмышкой. — Макс давно ушёл?

Я прошла на кухню, где на подоконнике стояла магазинная упаковка из шести двухлитровых бутылок с минеральной водой. Кикиморе, вышедшей из кокона, хорошо сразу отпиться минералкой, а то можно заработать критическое обезвоживание. Я надорвала плёнку, вытащила бутылку, открыла и не оторвалась от горлышка, пока не выпила половину.

Когда я отставила бутылку обратно и обернулась, Баринов стоял в дверях и смотрел на меня не то чтобы с опаской, но взгляд его был серьёзным и оценивающим.

— Дима, я в порядке! — сообщила я ему.

— Это хорошо, — кивнул он.

— Сколько я пролежала, ты знаешь?

— Девять дней.

— Ничего себе! Так вот почему я так зверски хочу есть! Сожру сейчас всё, до чего дотянусь… Макс где, на дежурстве? Давно ушёл?

— Лада… ты сядь, — мрачно сказал Баринов.

Я отмахнулась:

— Я уже так належалась, дай хоть постоять.

Я взяла с кухонного столика свой телефон, он оказался выключен. Ну, да, конечно, разрядился за девять-то дней. Хотя Макс, конечно, мог бы догадаться его подзарядить.

— Дим, дай твой, Максу позвоню.

— Лад, не надо звонить. Не дозвонишься, — отозвался Баринов таким голосом, что я отступила назад и оперлась о стол.

— Что случилось, Дима?

— Максим погиб, — сказал Баринов, с трудом глядя мне в глаза. — Вчера простились с ним.

— Шутки у тебя… дурацкие! — разозлилась я. — Да если кто из дружинников меня люто ненавидит, и тот бы так шутить не стал! Дима, ты рехнулся что ли?!

— Да не шучу я, — пробормотал Баринов, и лицо у него стало вдруг совсем несчастным.

И мозг мой, видимо, ещё отказывался понимать и верить, а душа уже взорвалась. Замерла, а потом взорвалась, и от взрывной волны первыми отнялись ноги. Баринов рванулся, подхватил меня, усадил на табурет.

— Что… что случилось?

— Пока точно не знаем. Предварительно — падение с высоты.

— Где его похоронили?

— Так… Это… — забубнил Баринов. — Так не было похорон. Прощание было, в крематории… А прах его отец на родину повезёт. Он же не питерский был.

Я повернула голову, посмотрела на Баринова. Он торопливо облизнул губы и подвинул мне большую эмалированную кружку с минералкой:

— Выпей, пожалуйста. Тебе сейчас это, по всему, очень нужно.