Добил меня окончательно некто Петр Иванович. Когда-то его сват вместе с кумой моей тещи был вместе в гостях. И потому он, естественно, считался другом нашего дома. Дядя Петя приехал позавчера. У него ко мне были всего три маленькие просьбы.
— Не просьбы — просьбишки, — сказал он. — Во-первых, я выхожу на пенсию. Так вот, надо сделать не простую пенсию, а персональную. Как-никак, а я тебе не чужой. Во-вторых, под старость деньжонок скопил, хочу купить «Волгу». Но только черную и в импортном исполнении. Ну и последнее, хочу остатние годы провести в столице. Я уж тут и новый домишко присмотрел на Ленинском проспекте. Давай, действуй.
Все сделал. С квартирой заминка вышла.
— Ну, вот что, — сказал дядя Петя, — мне давно в Лучезарске говорили, что ты тут землякам не помогаешь, что ты зазнался, зажирел. Значит, так: ты переезжай в мою комнату, в Лучезарск, а я твою квартиру займу. Так уж и быть, хоть квартира у тебя и не новая да и не на Ленинском проспекте. Но что с тебя возьмешь!.. Пакуй вещички. Через неделю приеду.
И он уехал. А я сижу жду…
К чертежной доске приколот чистый лист ватмана. За доской — техник Филякин. Сидит, курит. Подходит ведущий конструктор:
— Узелок надо начертить: две втулки, одна в другой. Вот размеры…
Часа через два ведущий подходит снова. На доске чистый лист.
— Вот вы сказали «одна в другой», — задумчиво произносит Филякин, — а какая в какой, не сказали.
— А что тут говорить? Снаружи наружная, а внутри, само собой, внутренняя!
После обеда ведущий опять у доски.
— Я вот сижу, думаю, — говорит Филякин, — как бы они не спутались там…
— Кто?
— Втулки эти. Снаружи, значит, очутится внутренняя, а внутри, наоборот, наружная!
— Как это «очутится внутри», если ей положено быть снаружи? — нервничает ведущий.
— Значит, советуете сначала начертить втулки, а потом уже их назвать: ту, что снаружи, — наружная, а ту, что внутри…
— Вот именно, советую начертить! Между прочим, чтоб не путаться, запомните, Филякин, внутренняя втулка еще «плавающей» называется…
На следующий день Филякин подходит к ведущему сам. Чистый лист ватмана обрамлен рамкой.
— А уплыть она не может?
— Кто?
— Втулка…
— Ну зачем же ей уплывать? — с волнением спрашивает ведущий.
— Вы же сами сказали «плавающая»…
— Так ведь это ж условное название, Филякин, символическое! Ну, например, как «лошадиная сила». Но это ж не значит, что она потребляет овес, Филякин! А «плавающая» втулка есть подвижная, свободно передвигающаяся деталь, в отличие от неподвижной…
После обеда ведущий снова у доски. На чистом листе ватмана, обрамленном рамкой, — одна осевая линия…
— Интересно, — говорит Филякин, — а как символически называется неподвижная втулка?..
Тут не выдержал ведущий. Опустился на стул… И начертил узелок.
С тех пор и не обращается к Филякину. Если что начертить надо, — чертит сам!
А Филякин сидит, развалившись у доски, курит.
— Не надоело еще, — спрашивают, — в дураках?
— Неприятно, конечно, — тяжело вздыхает Филякин. — Но это необременительно: с дурака какой спрос?
Я просто счастлив, что наконец работаю в институте, где есть принципиальные люди. Не верите? Приходите к нам на заседание ученого совета. Я, например, сижу и получаю чистое наслаждение. И вопрос-то, казалось бы, пустяковый. Чем крыть крышу десятого корпуса: шифером или железом? Но, видно, для людей государственного ума нет незначительных дел.
Сначала один массивный товарищ, похожий на мамонта (фамилия его оказалась Мошкин), сделал доклад, из которого всем стало ясно, что крыть десятый корпус надо только шифером. Все было доказано так обстоятельно, что я чуть не зааплодировал, когда он кончил.
Но уже в следующую минуту мне стало стыдно за свою наивность. Научный сотрудник Сиворяб (он работает в нашем отделе) поднялся на трибуну и начисто отверг шифер. Он привел цепь доказательств, из которых всем стало ясно, что если крыша будет железной, то государство сэкономит на ремонте более восемнадцати копеек.
Когда Мошкин услышал это, на его лице появилось упрямое выражение закаленного бойца. И он взял слово для справки и напомнил присутствующим об извечном враге металла коррозии.
— Экономия, полученная на железной крыше, эфемерна, — сказал он. — Окраска кровли масляной краской поглотит эти «более восемнадцати копеек» в первые же, — тут Мошкин вытащил из кармана логарифмическую линейку, — первые же… э-э-э… четыре секунды эксплуатации.
Вы думаете, Сиворяб сдался? Дудки! Он набросал перед нами душераздирающие картины потерь: хрупкий шифер ломается при перевозке, уходит налево как дефицитный материал, трещит под ногами озорников-мальчишек.
Снова выступил Мошкин…
Короче, прошло уже два часа, а спорщики не унимались. Как хотите, но я просто полюбил этих людей.