Пока они оба пялились в пол, Линда, к этому времени победившая разумные сомнения - не поднимать оружия при вооруженном человеке - решилась завладеть Берретой покойного, поэтому взведенный Брюс отправился прибирать бардак в этом дурдоме - ухватывать не те белые руки, что хотел, осматривать угрозы и беспокоиться о потерявшем сознание Освальде - и когда повернулся, мимоходом тревожно оценивая, не рискует ли сломать тонкие запястье захваченной преступницы, действующих лиц стало на два меньше. Фокусничьи хлопнуло что-то негромко в гомоне вдруг замельтешившей свиты, пока он был “свободен”, но больше ни звука от них не прозвучало в пространстве ночи, только затянуло гарью.
Снова смылся, проклятый ураган, и все, что теперь происходит против его воли - если это не часть его грязных планов - временно, и никакой шокер…
- Верно, виджиланте, - просмеялась в его плечо плененная Линда, еле живая, но все такая же злобная, внимательно разглядывая его губы. - Это твоего дружка поджарили. Забавно было видеть, как у великого дяди Клоуна свариваются вкрутую яйца.
Брюс ее проигнорировал, одновременно задумчиво пропуская мимо ушей комментарии Альфреда.
Шум все нарастал - невольные зрители, почуяв свободу, покидали место преступления, и в этом ужасном кавардаке - мелькании лиц и конечностей, стонах и топоте ног - и он мог бы действовать свободно.
Линда снова открыла рот, и он не выдержал - вырубил ее излишне агрессивным для неострых ситуаций спреем-наркозом.
Что-то беспросветно темное подхватило его, подняло на ноги, но он сдержался, хотя уже занес руку для удара - и какая разница, куда - но он не должен был позволять себе…
На стене, отделанной деревянной панелью, куда впечатался его кулак, противящийся самоуспокоению, осталась приличная вмятина: он знал, что математически от умножения мужества оно увеличивается - так почему он с некоторых пор чувствовал только бессилие?
На оказание первой помощи ушло слишком много времени, и Брюс презрел даже желанную зачистку уцелевшей свиты несчастного короля: откуда у него время даже на самое необходимое, когда держащая его за горло клоунская рука готова посеять мерзкие семена разрушения?
Непострадавшие, мертвое и еще живые тела под его невидимым контролем приготовились к высылке в подобающие места вместе с озадаченным Джимом, которому он так и не соизволил показаться.
Старость глубже легла на виски и скулы Гордона - он бы хотел дать ему взамен то, чего ему в их союзе так часто недоставало, вроде компромиссов и невмешательства во многое, куда он лезть и сам не хотел, но был обязан - но остаться он не мог.
Чертовы оковы плоти - усталость и гнев - брали свое, но он отправился в сторону предполагаемого сражения между Джокером и его “алой зазнобой”, почему-то не сомневаясь, что шокер не самое эффективное оружие даже против его безусловно человеческого тела.
Предстояло еще разыскать место действия, если он хотел попасть на чертово новое безумное испытание, где ему, как водится с некоторых пор, предстоит в бою на троих взять на себя две части против Джека.
Освещения снова не было.
За полотном занавеса открывался проход к техническим помещениям и двум противоположным путям - чертово закулисье - у лифта гудели генераторы, сердце этого места, на которое он был не прочь взглянуть, но кратковременные записи схем эквалайзера, по наитию проверенные, почему-то не показали нового звука подъемника, поэтому он отправился в противоположную сторону, к неопрятной, уходящей вверх и налево лестнице.
Бурю сомнений, готовую подняться, удалось усмирить, хотя самая главная слабость - фанатичное почитание любой жизни, кроме, разве что, своей - попыталась еще его одолеть, упорная.
Для того, чтобы он мог сейчас двигаться, дышать и захлебываться желчью и скрипеть зубами, ему понадобилась помощь Джокера.
Мог бы и включить путеводный маячок в своих практичных часах, раз уж так желал свидания…
Верить ему, впрочем, было нельзя, и все это скопом успокоило несколько уязвленное самомнение: даже если глупо было хвалить двинутого клоуна за случайное созидание, стоило признать, что оно получилось весьма… эффектным. Эта благосклонная сдача заключалась в непростительном - это сводило его с ума, это могло погубить его - это было хуже, чем искушение, настигшее его в момент слабости, хуже, чем желание прервать недостойные жизни.
Он мог бы убить его, он ясно это видел - только его, новая, прочная мантра - но не мог бы больше судить его, никогда.
Это было хуже, потому что цену он своей “помощи” не назвал - а Брюс Уэйн лучше многих знал, как дорого он берет. И это было ужасно, потому что ему помощь не требовалась.
И ужасно было потерять тот благой страх - кома, возможная кататравма, опасные осколочные ранения - подменить его чем-то совершенно разрушительным. Не этого ли хотел Джокер? Просто бойни - как на него похоже!
