Вот теперь на самом деле впечатленный Джокер открыл рот, но все, что он мог бы сказать, было слишком… непроверенным, и он с усилием заткнулся, привставая, чтобы облегчить неловким грубым рукам наложение окончательного варианта иммобилизирующей повязки.
- Джек, - привычно помрачнел Брюс, с опозданием обнаруживший, что шутку венчает иголка тьмы, и Джокер вдруг пожалел, что оставил ее там: усталость-преграда была слишком глубока, всеобъемлющая, обширная, неутолимая…
Что-то и правда изменилось? Но ведь ничего не меняется само по себе. Никогда. Только после наложения его умелых рук на горло-другое, и то ненадолго. А он кругом проиграл, и в последняя время терпел поражение за поражением - что-то в нем самом испортилось, не тянуло больше ни одного нового уровня сложности?
Гордыня, его проводник и порука, ранено заныла: нет ничего, чего он не мог бы, иначе ничего не имело смысла.
- О, да хватит, - резко сказал он, доведенный неясными, нечитаемыми жестами до крайности, впервые за много дней обнажаясь на самом деле. - Мы не созданы для такого. Мы оба сдохнем еще до того, как солнце снова встанет, во-от для чего мы рождены. Это правильно. Это - среда обитания, верно? Все эти… Вот они все обрадуются, да? Твои драгоценные люди… “Было бы здорово, если бы эти фрики передушили друг друга”, мм? Думаешь, они тебе памятник поставят?
- Солнце уже встало, мужик: десятый час утра, - перебил его Брюс, слишком собственническим жестом прощупывая остальные ребра на всякий случай. - Не поставят, и мне бы не хотелось этого. Пойдешь в душ?
- Не-е, - протянул Джокер, и попал под скользкое от пота, твердое геройское плечо. - И мудрая готэмская троица, и вся королевская рать, не могут, не могут…
Притулившийся на острых костях его тела Брюс стиснул зубы, явственно услышав в низком голосе болезнь.
- Ты такой придурок… Я не дам тебе умереть, - тихо сказал он, измотанный усталостью и эмоциональным эшафотом, на который потащился вместе с этим печальным шутом, и на котором тот, обернувшись палачом, его пощадил. - Спасибо, - легкомысленно добавил он, с наслаждением ожидая взрыва, не желая даже догадываться, что изменен без своего участия и где-то за пределами своей воли, параллельно ей. - За предупреждение.
Поблагодарить за жизнь - в намерении легким взмахом руки заменить ее на чужую - он не смог бы.
- Пфф. Это… предупрежде-ение ничего не меняло, - незамедлительно раздалось в ответ.
- Ага, не меняло, - согласился он, неровно дыша, пока разыскивал бланкет потеплее, тут же пущенный по назначению. - Мне просто хотелось сказать тебе об этом. Может, я даже нуждаюсь в подобном? Ты не считаешь, что глупо упускать шансы удовлетворять… потребности?
- Ты был такой жалкий. Словно мышь в латексе! - заворчал Джокер, черт знает от чего взвиваясь, и его худосочное тело заходило под одеялом от возмущенного дыхания. - Тебя так легко опустить на колени. Ненавижу. Ненавижу.
Брюс снова улыбнулся, снова оказываясь беспомощным перед трудной задачей донести неоспоримую, но недоступную для этого человека истину: кажущееся ему унижением для кого-то радость - отменить чью-то смерть или хотя бы отдалить ее приход - совершенный смысл жизни, не меньше.
Ужасающий и бесплодный не меньше, чем любая пустыня, Джек, тем временем, был не лучше его самого - разве это, благое и священное, не тот же эгоизм? Он сам просто платил по счетам, такой же ублюдочный…
Он - такой же.
- Ага, - вместо массивов слов и километров предложений лениво ответил он, когда тишина начала пособничать усталости в немудреном деле затаскивания их в, пусть временное, но небытие.
Но разве он не желал иногда продлить непродлеваемое?
- Почему ты улыбаешься, Брюс? - злобно зашипело у его уха, и под ключицу ему всадились острые пальцы. - Ты меня не слушаешь?
- Ага.
- Я тебе кишки выпущу.
- Я не улыбаюсь. Это оскал, - неубедительно возразил Брюс, и улыбка и правда истаяла. - Она была там совсем одна. Мучилась от жажды и голода, от холода, от боли, ходила там под себя. Была напугана…
Пригревшийся под шерстяной тканью Джокер осмотрел его краем, то ли осуждающе, то ли ласково, и не стал отстраняться, горько, таинственно улыбаясь: плоть бессмысленна, нет никакого будущего, никакой веры; такой, как он - единственный в своем роде урод - никогда не сможет сорваться с поводка, покинуть болото, не заразить темнотой…
Но он был должен? Хотел этого?
Сопровожденный конвоем затуманенного сонливостью серого взгляда, он загадочно вздохнул, ухватился за жесткость плеча сильнее, чтобы почти с размаху столкнуть со своим, надеясь причинить предупреждающую боль, изможденный, медлительный.
Подобная нескрываемая южность неизменно подкупала его героя.
- Не была, - лениво возразил он, не умея не ответить.
- Я знаю, что должна была, но не смог этого почувствовать. Может, и не была. Была в ярости. В абсолютном бессилии. Тебе знакомо бессилие, Джокер?
- Нет. Не знакомо, Бэтмен. Хочешь рассчитаться сейчас?
Когда этот лжец закрыл глаза, можно было верить, что он отрубился: его особая способность, которой можно было только позавидовать.
