Брюс почувствовал себя безвольным: возбуждение его не покинуло, и он в который раз ужаснулся себе - привычная почва, Джек-душегуб, а он чувствует только, как пот росой покрывает их тела, как снова набухает некоторое время назад твердый клоунский орган; как почти танцевально - чертов гимнаст - двигаются его мускулатура, его руки, его губы, обильно умазанные слюной…
- Ты хотел очерствить меня? - прямо спросил он, неожиданно приближаясь к пониманию всего того, о чем раньше мог только подозревать, почти ласково отводя злые пальцы от своего паха.
- Да. Прежде хотел, - Джокер отступать не желал, и они, сцепив руки, провели пару восхитительных минут в странной пародии на армрестлинг.
На запрокинутом рыцарском лице, под тонкой кожей, стелющейся под нижними веками, набухли злые сосуды - признак самого сильного напряжения - кулак, впечатывающийся в челюсть, самый тяжелый поднятый вес, последняя стадия гнева.
- У тебя бы не получилось: я и так ужасный сухарь, - сдался Брюс, позволяя себя одолеть. - Но стало хуже. Я…
Джокер оскалился в темноту, подаваясь ближе.
- Знаю. Я изучал тебя, - неловко признался он, будто никто прежде не замечал его ужимок. - Недавно ты вкусил отсутствие разницы между добром и злом, ягненок. Но это ничего, тебя не сломать. Неудобно. Прямо бесит. Теперь я делаю для тебя кое-что другое. Что - не скажу. Тебе понравится.
Нуждаясь в пространстве для раздумий, Брюс уложил руку на бледное бедро, властно выставляя большой палец в желанную сторону - устремленный клоунский член болезненно затвердел в недостижимых двух сантиметрах.
Крепкое сжатие помогло ему поймать мутный темный взгляд.
Проклятая полутемнота изрядно мешала, но он нашел в меди то, что искал, удовлетворенно рассвирепел, каменея - полог похоти плотно рухнул на постель - и тут вдруг увидел в злых глазах что-то…
Огромное, оно темнело над холодной мужской ухватистостью, над равнодушной жестокостью, над деловитым, ледяным эгоизмом; превышало уровни, на которых извивались и сверкали чешуйчатые кольца зверя; разумеется, было выше вовлеченности рассудка, наносных поземок контроля и искусственной осмотрительности…
И это было страшнее, чем печаль, неизменно волнующая его самого при одном взгляде в медь - это и было пустотой? Не только, какое-то безусловное искание изводило его. Должно быть, мучительно… Ему должно быть и правда очень больно?
Самый наивный вывод в соприкосновении с психопатом… Но это Джокер. Разумеется, он отличается.
Он - хуже.
- Делаешь… - обреченно зашептал тогда он, пламенея. - Ты такой… наивный, клоун… Змей, то же мне… Я лгал: ничего ты во мне не изменишь. Неважно, вот твое ребро…
Джокер, определенно не интересующийся чьим-то мнением в целом и его в частности, вдруг потерся левым рубцом Улыбки о колкую геройскую щеку, и этот у других людей по-звериному дружелюбный жест явился почти угрозой.
- Да, Бэт, мое, - невеселый шутник уложил свои длинные пальцы на четвертое истинное ребро Брюса, очевидно совершенно намеренно попадая на свежий, темный ушиб, оставленный резким предательским ударом каблука своего собственного ботинка. - Ребро.
Это было слишком - загорелась кожа, закипела кровь.
Джокер прижался поближе, тяжелым, шумным вздохом нейтрализовывая спорные моменты, жмурясь, когда его обхватили стальные руки, отяжелили и без того напряженные плечи.
Впервые за долгое время он сам инициировал поцелуй, хотя предпочитал получать ласки; вывалил язык в приоткрытый только для этого рот, не подозревая, что повторяет чьи-то ощущения.
Так было бы все иначе.
Бэтмен был словно стальной - покрытая кровоподтеками медная кожа его казалась почти черной в пограничном, еле существующем свету; испарина, легко мерцающая, напоминала пыльцу, и была почти с отвращением смазана шершавой, лишенной линии жизни ладонью.
- Помоги мне, - уныло прошептал псих, следуя за злобными намерениями, прежде четкими, теперь зыбкими, но все такими же ядовитыми. - Наполни меня, меня сжирает чертова пустота.
Брюс осатанел: Джокер говорил его ртом, его словами. Его губы двигались, и он зажал их своими, приятно чувствуя пульсацию жизни.
- Просто заткнись, Джек, хотя бы еще раз совсем заткнись, - прошептал он между поцелуями, осторожно скидывая жилистое тело, и снова поворачиваясь боком.
Поврежденная рука бодро юркнула к грудине, впиваясь в мускулатуру, и он вздохнул, снимая с нее давление - хотел опереться предплечьем о простыни, но был неожиданно резко выдернут под локоть.
- Это не ранение, Брюс. Не ожог, - строго осадил его Джокер. - Не надо его беречь. Это латная перчатка на моей руке. Хорошее украшение, мм? Понимаешь, о чем я?
Брюс был готов понять это, но что-то вроде благоразумия полыхнуло и растаяло, и сиреневый от штор сумрак стал этому надгробием.
По спине потек пот.
Кривые губы прижались к дюжему крылу, отметили его слюной; потекли ниже, почти сосущие. Кончик языка ужалил и заскользил, острый, в каких-то загадочных поисках.
Брюс вздрогнул от неожиданности, когда движения вдруг стали осторожнее.
