И правда издавший низкий дистиллированный стон герой сразу пожалел его, уложил руку на белое, дрожащее от собственного уродства бедро, и аккуратно выгладил горячечную кожу.
- Бедняга, - просипел он, провоцируя. - Своим поведением ты увеличиваешь вероятность того, что это я буду между твоих ног. Ты предпочитаешь поглубже, Нэпьер, и побыстрее, и я тебе это устрою. Жаль, потому что я не хочу этого. Не сейчас.
Побежала паутина иной боли, раскинулось сухое жжение: пальцы вернулись, совершенно травматичным образом вскрывая его.
Осаженный Джокер втянул воздух через зубы и, окончательно ярясь, вдавился в горячее тело, не встречая сопротивления - зачем, если есть тот, кто готов проявить отвагу, и не важно, кому надо помочь - Готэму или переломанному безумием страннику…
Не слишком аккуратно - из-за нервно дрожащих рук - ввел головку до венца, воспаленно толкаясь вперед-назад, и вдруг без предупреждения отвел плоть в сторону в болезненном растягивании; потер стенки, где мог дотянуться, подбавил геля, неожиданно разумный, продолжая свое жаркое, небывалое дело.
Клоунское горло издало недвусмысленный хрип.
- О, не плачь, тебе понравится, - поднажал Брюс, изо всех сил пытаясь достойно перенести неожиданное одиночество: с ним говорило безумие Джокера, не гордое или величественное, рожденное его высотами, а реальное, выметенное его подсознанием прочь - пустота глупца, отчаяние зверя.
Пиковый жар пронзил его, разодрал, и он запрокинул голову, стиснул зубы, тут же разочарованно понимая, что это всего лишь треть трети возможностей чужого тела.
Но никаких сомнений у него самого тоже больше не было.
И он вдруг стал водой - размякла каждая кость в теле - поплыл, пропуская в себя темноту поглубже, хотя приятные ощущения куда-то испарились и можно было остановиться уже на данном этапе.
Чудесная рука Джокера, пленившая его руку и достоинство, и так не прекратившая механических поглаживаний, вдруг застыла.
Брюс обнаружил, что это неприемлемо: следовать за ним, подчиняться ему было сейчас необходимым.
- О, я тебя отмолочу, клоун… - пообещал это, и прозвучало это как безусловное признание чужого влияния.
Этого рыка хватило, и Джокер смягчился, пораженно чувствуя, как в его собственном животе разгорается странный огонь - нечто отличное от возбуждения, совершенно иное.
- Не двигайся, - зашептал он, вжимаясь поглубже, помаргивая: пот застилал ему глаза.
Задрожал: Бэтмен был в полной его власти.
Или нет? Как это определить? Невозможность проникнуть в него по-настоящему почему-то лишала воли. Отчаяние сдавило горло, и он прижался ближе, нуждаясь в чем-то так сильно…
Преодолев лживое сопротивление, грубо ухватил геройский подбородок, повернул, словно рычаг, соединил их губы, чтобы осуществить десяток-другой тайных касаний языками, вскользь поражаясь готовности гордого рта подчиняться и ждать.
Сжимая зубы, сильно прихватил скользкую плоть - мощное тело отозвалось, заходили плотные бугры мускулатуры, задвигалась махина родственной сути.
Брюс, уже почти не чувствующий ладонь - она слишком долго наглаживала белую кожу - отстранился, когда он застонал ему в рот.
- Джокер?
Голос блеснул, высек искры; раскрылась хитрая пасть, оскалилась.
- О, черт, Джек… - поспешил добить его Брюс, щедро рискующий своим самолюбием, чтобы не допустить его падения.
Сам подался назад, раздираясь, не сдержался, окаменел, и потребовалось явить к жизни мысль о чужой боли, чтобы прекратить сжатие.
Совсем рехнулся…
- Проклятье… - тем не менее зашептал необманутый, жесткий Джокер, основательно теряющий связь с правой рукой, прижатой тяжелым телом.
Почти печально приподнял гладкое, истекающее потом геройское бедро повыше, и качнулся, просаживаясь по нагретой до кипятка смазке в ждущее нутро.
Забирая чью-то самость. У него самого никакой чести отродясь не было…
- Не отвлекайся, - почуял его мысли Брюс, жалеющий только о невозможности маневрирования: пожар боли, но и удовольствия добрался до поясницы, и каждая полуфрикция напоминала ему предыдущую, где он был по другую сторону стекла, и реальность исказилась, двуликая - ничего подобного прежде не существовало; одновременно с этим, слитность эта была ему отлично знакома: пытаться возвыситься над этим человеком с помощью таких неподходящих на роль нагаек и кнутов поцелуев и прикосновений было бессмысленно.
В склонении же, как оказалось, заключалась изрядная доза власти.
Ожидать сюрпризов не было необходимости, но их внезапно обнаружился массив массивов: тридцать три сорта приятной боли - острой, сладкой, ясной, тянущей, порочной - и несколько сортов тревожной.
Джокер его уже не слышал - высоты и низины его тоже поразили, что он застыл, пораженно ощущая, как ровно в том месте, где соединились тела, разгорается жар безусловного восторга.
Но важно было не прогадать, и именно теперь он вдруг терял почву, а не когда, казалось, опускался… Что-то невозможное? Прежде он никогда не знал, что…
- Твою мать, Джек… Я сейчас встану, сломаю тебе челюсть и возьму тебя сам, если ты не прекратишь дремать.
