Словно человек, захваченный манией, он следовал по пути психопата - но только жертвой своей всегда становился лишь он сам - с этого он начинал день, этим заканчивал.
Первые пробы, выраженные в отчаянном крике в темноту обыденности: “Это неприемлемо. Требую прекратить это”. Совершенно неосознанное стремление к опасности стало его клеймом.
Кроме того, стремление пережить тот миг абсолютного адреналина, с которым теперь почти эротично был связан чертов проклятый Тупик: посвящение в марсов мир, насильственная инициация на мужскую сторону - он больше не ребенок, детей не должны размазывать по асфальту ярость и жажда убийства - сдохни-сдохни-сдохни… В следующий раз он покажет себя лучше - потому что в самый важный момент рыдал и цепенел.
И иной этап, когда он стал держать человеческие жизни в своих руках - о, он не сделает ничего плохого, потому что выше этого, верно? И выше закона, тот несовершенен, а он-то знает то, чего не знает никто - дальнейшее развитие, деградация или эволюция, черт его знает… Уровни сложности все повышались, а он, тогда глупый, желторотый юнец, только и мог, что млеть перед каждой женщиной, подтверждающей своей слабостью его силу; ценить каждого человека, как члена своей семьи, только потому что он должен его защитить, как желал его отец - иначе кто он еще, кроме этого?
Тошнота.
И он преодолевал, преодолевал, не имея смелости взглянуть сам в себя по-настоящему: избирал тернистые пути, как более легкие. Без опасности его жизнь не имела значения - и ему становилось с каждым разом этого мало, этого было недостаточно - он жадно искал ее, забыв о самой идее самосохранения: преодолев оковы тела, оковы животного? Он бы хотел так думать, но был недостаточно безумен для этого.
И все должно было закончится в самый миг триумфа: он ложился в постель с Джокером как с самым настоящим аллигатором, каждый раз надеясь на нож в печень и острые зубы на своем горле - самый топовый уровень, одолеть который могло только божество - и каждый раз не получая желаемого, только тогда чувствовал себя на самом деле цельным.
В сущности, он, Брюс Уэйн, ограниченный, костный, унылая серость? А он так нагло смахивал со счетов целый город по этому признаку - два с половиной миллиона человек одним движением…
Как он раньше этого не понимал? Почему сейчас он узнал это в себе - из-за Джокера? Тот сразу раскусил его, чертов прошаренный по похожим теням клоун..
Та часть кровати, на которой тот засыпал, казалась нетронутой: как будто по ткани провели ладонью, чтобы сгладить след, но остались иные свидетельства того, что все это не было сном - черные мазки сажи, приемлемая грязь ненужных пожаров; бежевые и розовые пятна семени, символ пусть краткого, но истинного доверия; узоры яркой крови, отзвук восторга боли и сопричастности…
Брюс привстал, с удовольствием ощущая отчего-то приятную резь, разрывающую его почти пополам - особые боевые ранения.
Усмехнулся: на спине горели укусы, которые он великодушно повелел себе признать поцелуями.
- Вот сейчас не отказался бы от медсестры… - проворчал он вслух, надеясь голосом разогнать что-то стыдное, но чудесное: стыдное, потому что чудесное.
- Сделаю вид, что не слышал, - насмешливо и низко проговорила тишина за его спиной, и он сцепил зубы, чтобы не скрипнуть ими: парадокс, но…
К черту: тут, в этой области, делимой только по запросу, он сам по себе, может делать, что хочет - и пускай все летит к чертовой матери, пускай все это проглотит его…
Плюнул на все и встал, оглядываясь на дверной проем. Он ожидал снова увидеть что-нибудь провокационное, или просто привычный темный взгляд, не хранящий ни капли зелени, но никак не разобранный керамический Глок-33, части которого в беспорядке были разбросаны по мозаичному полу.
Джокер, сидящий на бортике ванны в одних трусах - простой, почти траурный белый хлопок - задумчиво брился на сухую ножом с коротким, вызывающе острым лезвием.
- Стянул парочку таких в летнем лагере, - спокойно пояснил он, кивая на пистолет.
Свалка деталей у оголенной, узкой ступни выглядела как подношение основанию памятника.
Брюс сухо сглотнул, влезая в свой халат с копьями и стрелами.
- Садись и не открывай рта, я обработаю твою руку, - благодушно предложил он, входя в ванную, на деле уныло представляя себе, как под бинтом бугрится болезненная ожоговая степень.
- Грязные руки в руках спасителя. Символично, - зашипел вороватый псих, развлекая себя пока не только вербальными издевательствами, но и подсчетом пятен ночных пожаров на идеальной геройской грудине: жаль только, не видно спины.
- Тут больше нет Иуды, - беспечно отмахнулся Брюс, поглощенный своей внутренней бравадой невыразимой самосложности.
Джокер был с этим не согласен - как всегда по оригинальным причинам.
- Может нет, а может и есть. Корона уничтожена, ты знаешь? Понимаешь, что это значит? - любознательно выдал он, плавно доводя нехитрое дело бритья до конца, пока заспанный хозяин опознавал в странном белом белье свое собственное.
