– Ты же о Джойсе? У него нет. Шкала ценностей – выдумка, идея из головы. Были ценности даже в понятиях реалистической политики Макиавелли, которая руководствовалась не отвлеченными понятиями добра и зла, понятиями гуманизма. Только интересы государства, а скорее государя. И все! Отношения между странами строятся на грубой силе и низменных интересах. Вчера друзья, братья, сегодня друзья в другой стороне, а вчерашних можно слить, подставить. Так вот. Была своя система ценностей, своя иерархия.
– Да?
– Да.
– А теперь?
– Теперь нет. Иерархии ценностей нет. Горизонтальный срез по Джойсу. Горизонтальный. Все самоценно и, пожалуй – ничто ничего не стоит. Механизмы природы не знают иерархии.
– Что все-таки с убитыми детьми?
– А-а. Невинность. «Слезинка ребенка». В прошлом. В горизонтальном срезе – дети, недети – все – части механизмов природы. Идеальное! Материальное! Что над чем? Ни что ни над чем! Пожалуйста, отличная иллюстрация. Его герой – Блум. Леопольд Блум. Еврей, кстати; нет, впрочем, не кстати, тут это ни причем. Сидит, значит, Леопольд на толчке какает и читает газету. Что тут первое, что последующее? Что над чем довлеет? Следишь? Сокращения кишечника меняют соображения, то есть, превращают одни мысли по поводу прочитанного в другие, подчас, совсем в другие; и, наоборот, думки, порожденные газетой, приводят к более активному, например, сокращению мышц труждающегося тела, или, эти самые думки тормозят мышцы, и Леорпольд Блум будет какать медленнее, степеннее. В зависимости от течения мысли. Улавливаешь – ускорение, замедление? От течения мысли. Ни верха, ни низа. Ключ к Джойсу.
– Ну, к нему, может и ключ. А к войне?
– И к войне и к миру. Боря! Все случайно. Ты думаешь – ты решаешь! Благородное негодование! Видимость это, а за ней хаос. Иерархию выстраивают люди. Чаще из корысти. В природе нет ее.
– Лукавишь Евглевский. Лукавишь вместе с Джойсом. Нет иерархии, тогда и Джойс и Донцов, и все прочие, кто писакой себя назвал, и ты, Евглевский, все в одном горизонтальном разрезе. Нет иерархии! А? И Боря захохотал… Закашлялся. И смолк.
Я присел на скамейку, услышал его хриплый голос:
– Мой брат детей и жену в один день хоронил. Большой гроб, потом меньше, меньше, совсем укороченный. Счастье, что мама не дожила, не видела, и я, Бике спасибо, не увидел.
– Боря.
– ?
– Не плачь, Боря. Маетно мне без тебя. Никто в зубы не даст. Боря!
– Я не плачу. Так.
– Ты б на чьей стороне воевал? Твой город, окопы рядом. Фронт. Не далекий Афган. Где-то там…
– Где-то там? Да нет. Не где-то там.
– Но все-таки?
– Я не знаю. Случай бы решил. Подсказка Бога, как ты говоришь.
– Помнишь?
– Помню. Только, это так, красивые слова, – Боря, как мусульманин в молитве, провел ладонями по мокрому от слез лицу. – Что тут можно подсказать? Войне конца и краю не видать. Везде война. А?
– Что?
– Везде и всегда, с каких пор? – он помолчал, – С Авеля? Каин убил Авеля. Он что, не знал что создал?
– Кто не знал?
– Бог. Он их создал, а потом на вшивость проверил? Плоды одного призрел, другого не призрел. А?
– Свобода воли, Боря! Ты чё?
– Чё? Я не чё. Какая свобода, какой воли! Вода примет форму любого стакана. Свобода воли – туфта. Стакану нужно быть разбитым, чтоб форму изменить.
– Боря, Боря! Человек не вода. Ты – вода? Я – нет.
– Эх, Джимми, Джимми. Ты сколько лет живешь после меня? М-м? Скоро десять?
– Да, где-то так. Десять лет.
– Ты постарел. Видно, постарел. И много зависело от твоей свободной воли?
Он улыбнулся.
Мне казалось, я видел, как он пытается поймать ладонью струйку фонтанчика, струйка не дается, ускользает, а Боря улыбается. Улыбается и больше не смотрит в мою сторону.
Вспыхивали фонари на улицах, на набережной, в скверах. Из Горловки я возвращался в штаб гуманитарки. Заскочил в гостиницу, где расположился батальон Геры. Лучшая когда-то гостиница города, но от невостребованности дала приют особому батальону. Во дворе два неработающих фонтана, между ними казак из бронзы, ноги тонут в кустах репейника, а на цветах цитата: «Лев Толстой – зеркало русской революции». Гостиница называется «Ясная Поляна», казак в репейнике, надо думать, кто-то из «Хаджи Мурата» или из «Казаков».
Бойцы проверили мои документы, пропустили. А еще, выходя из машины, я услышал песню под баян: «Самое синее в мире, Черное море мое…»
В пустом дворике у фонтана пел академик Алексанрович. Бойцы у ворот слушали. Академик в подарок привез баян. Только в батальоне косяком пошли беды – командир получил тяжелое ранение, если и выживет, в строй уже не вернется; основной состав на передовой, ждет встречи с командующим, которому батальон подчинялся напрямую. Там особые отношения командира с командующим, а не будет командира – не станет, по-видимому, и самого батальона. Такие слухи. Оставшиеся в «Ясной поляне» бойцы понимали, что, так или иначе, а речь на встрече командующего с личным составом пойдет о расформировании. Радости мало. Не до баяна. Но академик играет. Играет и поет. Увидев меня, кивает и начинает новую песню про синий платочек, «что был на плечах дорогих».
