– Не знаю, каждый же стремится к ней; ждет, ищет, томится. «Мне скучно бес». Того и скучно, что нет ее. А есть, свалится с неба, ну… тогда… А оказывается, тогда – уж лучше скука и тоска, и сжигает и выворачивает, глаза из орбит – груз не по плечу. Может, когда взаимная, когда – в равных долях, все по-другому? Бывает в равных долях? А?
– Что «а»?
– Ты ж чемпион любви. Должен знать. Вызываешь такое воодушевление улиц.
– И улиц, и парков, и площадей. Только ж воодушевление не любовь.
– Ну да, ну да. Хорошо! Но почему? Откуда такой восторг? Они ж млеют от желания тебя потрогать. Ты герой?
– Так считается.
– И сколько нужно в прицел поймать, чтоб героем признали, чтоб в чемпионы выйти.
– Вот ты как!
– Как? Я понять хочу.
– Прекрати. Тут война. Я в госпитале три раза валялся.
Помолчали.
И за столом пауза случилась, друзья Геры отошли куда-то. Как потом оказалось за мороженым ходили, в кафе не нашлось мороженого.
– Не хотел говорить, но чтоб ты протрезвел. В последний раз одноклассница твоя вытащила меня, лежал не долго, но… понимаешь… в общем, ты никогда не станешь дедом, папа.
«Па-па» прозвучало едко и с издевкой.
– Гера! – я встал.
– Ладно, ладно, не надо скулить. Жениться-то я и смогу, пожалуй. А дети! Что дети?
И он засмеялся.
Смех паскудный. Такой – в превосходстве и печали. Печаль от превосходства.
Встал, закурил, выбрался из-за стола, хотел уйти. Я остановил его.
– Гера, погоди. Остановись. Да стой ты, блядь.
И он вернулся, тумблер какой-то в голове переключил.
Вернулся и уставился на меня. Другой человек. Никогда так не смотрел на меня. Никогда. В глазах – тепло и нежность.
– Папа, как там, у Достоевского, «не надо размазывать». Умный был. Уже случилось. На войне бывает. И прошу, не будем больше об этом. Ну, пожалуйста.
Вернулись товарищи Геры, принесли мороженое. Веселились долго, до закрытия, до комендантского часа, под конец – непонятный тост о восточных глазках. Или сказках.
Потом у меня в номере он рассказал историю своей последней операции.
отправитель
Это Гера получил такое сообщение. У них отношения, как бы это сказать, незлобивые, что ли. У снайперов. Отношения лишены злобы, ненависти. Во всяком случае, у Геры так. После ранений – одного, второго – пришло осознание полной своей неуязвимости. Свое, мол, получил. И эта абсолютная уверенность, как щит прикрывала его, а потери с той стороны стали расти как-то уж особенно вызывающе. Тут-то он и получил привет от Бука в одноклассниках. Ну, да они общаются, а чего? Гера ответил:
Бук написал:
–
А потом Гера снял его напарника. Застрелил. Тогда из сообщений Бука ушла ирония, веселость.
У меня в номере мы продолжали застолье.
– Ты знаешь, пап, никогда я ничего особенного не испытывал. Наряды, дежурства. Сидишь, переползаешь, ховаешься. Иной раз застыл и без движения по пять часов, курок нажал – все, вся работа. Десятки раз на той стороне кто-то уходил навсегда, но… вот сейчас рассказываю тебе, и поднимается тоска в груди, вспоминаю и… тогда нет, не задумывался. На сердце покойно. Ни злобы, ни азарта. Но тут, выбил меня из ритма Бук-дерево. Маму, папу приплел.
– Что и меня обещал на буке подвесить?
– Обещал. Да, я не удалял сообщений. Все остались. Сейчас покажу, – он вскочил, ноутбук в «Ясной Поляне», – я скоро.
– Погоди, какая «Поляна»! Комендантский час.
– Не для меня.
– Остынь. Покажешь. Потом, завтра. Кто такой этот Бук?
Гера рассмеялся. Неуместно и нелепо. Мне так показалось.
Выпили еще.
– Впервые со мной такое за всю службу.
– Какое?
– Бук обещал из моего дома сделать факел и поджарить на нем весь наш гурт, он так написал – «гурт», мол, все ваше баранье стадо, бабушек, дедушек, дядей, тетей… Я перестал отвечать, но послания его читал, даже ждал их. Лихорадочно ждал, а когда приближалось время наряда, начинал испытывать волнительный холодок в животе. Такой даже сладостный холодок, – он усмехнулся, продолжил:
