На крыльце у входа, припав плечом к белой колонне, курит женщина. Суровая, немолодая, в защитной форме. Курит и слушает песню.
Я кивнул, «здрасте», потянул за ручку массивную дверь.
В фойе пусто, пахнет куриной лапшой и казармой. Гулко захлопнулась дверь за мной, подняв с полу и парадной лестницы стайку воробьев – привычно, безошибочно устремились в распахнутое настежь окно, а на раме один оставшийся смельчак, продолжал отчаянно чирикать.
Сзади скрипнула дверь.
Вошла женщина, что курила у входа, устало скользнула взглядом, прошла мимо, но вдруг замедлила шаг и застыла в центре фойе.
Повернулась голова, плечи… Стоит, смотрит на меня.
– Жмых? – тихо прошептала.
Я пожал плечами, «какой жмых? Откуда это – жмых».
– Евглевский, – вскрикнула женщина, и я узнал Перепёлкину.
Обнялись.
– Ты как здесь, Евглевский?
– С гуманитарным конвоем.
– А-а.
– Про тебя слышал, пленных обменивала.
– И это тоже. С Лимоновым.
– Эдуардом? Тот, что писатель?
– Тот, да. Без него не знаю, вряд ли у меня бы получилось. Он мощный, потрясающий.
Она замерла и, словно, потрогала взглядом моё лицо, сравнивая, наверное, меня с Лимоновым.
– Ой, – вспыхнула вдруг, – а герой наш Евглевский, он?.. – и Перепёлкина, словно выйдя из забытья, засияла от догадки. – Гера Евглевский? Позывной Грек.
– Ну да, Георгий, мой сын. Ищу его. Сюда направили, в «Ясную Поляну».
– Конечно. Постой здесь. Вон диванчик, присядь. Я сейчас. Я позову.
– Погоди, – я остановил ее, – Послушай, сорок лет пролетели, как и не бывало. Сорок, а не могу забыть, ты в потоке… в речке, в Узловке… если б не завхоз… если б не Лев Петрович…
– Да, не встретились бы мы, я уже наглоталась, пузо раздуло, вся булькала, пальцы онемели… Да. Да. Ты не Грек.
– Ты его хорошо знаешь?
– Кто его не знает.
– Почему Грек?
– А сейчас и спросишь у самого.
Она, как вспомнила – мост, ледяной поток, пальцы скользят по камню, вспомнила и потемнела лицом.
Однако, ступив на парадную лестницу, улыбнулась и через плечо бросила:
– Грек гребёт, как Гера галеру. Ой, наоборот, это Гера галеру гребет как Грек! – и засмеялась, – рэпер!
Появился неслышно, увидел уже, как он спускался по лестнице – берцы, колени, грудь… Гера с усами. Улыбнулся.
– Папа! А я ждал.
–Ждал? Меня?
–Тебя. Слышал, ты с Александровичем гуманитарку привез.
– Да, нет, он сам по себе. Мы тут познакомились.
– Он на самом деле академик?
– На самом деле. Физик. Крутой физик, что-то там в области неравновесных систем, процессов – горение, плазма, ракеты.
– Да? На баяне хорошо играет, профессионально.
– Бывает. Эйнштейн на скрипке играл. Говоришь, «ждал», а что за послание – «не ищи меня». Почем ты знал, что я буду тебя искать?
– Знал.
– Знал и ждал?
– Пап, ну чего ты? Что ты хочешь услышать? Увидел, обрадовался. Радость прошла.
– Быстро у тебя.
– Да, быстро, двадцать первый век.
Помолчали.
Сверху спустилась Перепелкина. Зачем-то закрыла окно, спугнув птенца. Тот, настойчиво работая крылышками, скрылся за развесистой ивой во дворе.
Перепелкина протянула руку.
– Прощай Жмых.
– Прощай Надя. Прости.
– Постараюсь, – И, вдруг, она протянула руку и погладила меня по щеке, – Не Грек ты. И не похож совсем. За что я тебя любила?
Последние слова мы не услышали, они звучали уже за стеклом массивной яснополянской двери. Определенно, что-то такое сказала, удаляясь. Про любовь с вопросом.
– Почему ты жмых?
– Потому что ты грек.
– Да? Не понятно. Ты знаком с ней?
– Знаком. В одном классе учились. Я ее с моста столкнул, в горную речку. Вот выплыла, пленных спасает.
– Столкнул? В какую речку?
– В Узловку. Не важно. Кто она у вас тут?
– Вообще, медсестра. Она классная, с первых дней тут… но, видимо, вот-вот все поменяется. Расформировывают нас. По-моему, вопрос решенный. Идем.
Мы вышли. Гера вызвал такси.
– И что, – спросил я, – Расформировывают – это трагедия.
– Долго объяснять. Дисциплина, общее подчинение. Я сваливаю.
– Навоевался?
Он не ответил.
– Без пальца, как стрелялось?
– Их же пять на руке, одним больше, одним меньше…
– Как тебя угораздило? – коси коса, пока роса. Косарь.
– Я специально.
– Что значит специально?
– А тебя позлить. Мне удалось.
– Врешь, как всегда.
– Нет. В этот раз нет. Я и сюда приехал тебе в пику. Тут же убить могут. Ох бы ты порыдал.
– Может быть. Знаешь, мало тебя порол.
– Разве ты порол?
– Пару раз было.
– И за что ты меня порол?
– Не помню. За дело, наверняка. Ты же упертый. Вызов ходячий! Не то чтоб порол, но в углу ты поторчал не один раз. Постоишь в углу, потом что-нибудь из моих вещей пропадет.
– А это помню, – он засмеялся. – Я отметки в дневнике подделал, ты ругался, горло драл. Потом в угол поставил. Я стоял и думал, какие вы все сволочи, она мне тройку за то, что теорему не выучил, а на хера мне та теорема.
– Что за теорема?
