Неуловимая подача полностью

– Я пыталась уложить его спать, правда пыталась, но меня ему недостаточно. – Ее голос срывается, слова произносятся шепотом, но с трудом, а зеленые глаза потускнели так, как я никогда не видел. – Я не знала, что делать.

Одинокая слеза скатывается по ее щеке, и я быстро вытираю ее подушечкой большого пальца.

Она явно более измучена, чем я предполагал, потому что Миллер никак нельзя назвать плаксой.

– Он продолжал кричать и плакать, и я действительно думаю, что он ненавидит меня, и ты ненавидел меня, когда я только здесь появилась, и я просто уверена, что вы оба полюбите эту рыжую.

О чем, черт возьми, она толкует?

Из ее закрытых глаз снова текут слезы, и я вытираю их, напоминая себе не доставать ее завтра, когда мы оба выспимся. Зная Миллер, она съежится от напоминания о том, что была такой уязвимой.

Но мне это нравится. Хочет она это признавать или нет, Миллер как минимум привязана к моему сыну. Я не могу передать, сколько раз я ломался от беспокойства, что делаю недостаточно, и я не понаслышке знаю, что так можно реагировать, только если тебе не все равно.

– В этом нет твоей вины. Он чувствует себя несчастным, когда болеет, и по какой-то причине я единственный, кто может его успокоить. Так всегда было.

Мой брат, сидящий перед нами, просовывает голову в щель между сиденьями.

– Он прав. Однажды я присматривал за Максом, когда Кай был на благотворительном концерте, и мне пришлось пробраться в совершенно тихий зал во время соло скрипача, потому что Макс решил сделать так, чтобы я оглох от его воплей, но, конечно, с ним все стало в полном порядке, как только он оказался у Кая.

– Прекрати подслушивать, паршивец.

Он игнорирует меня с озорной улыбкой.

– Миллер, ты так очаровательна, когда плачешь.

– Заткнись, Исайя. Отвернись и забудь, что это вообще произошло.

Я пытаюсь, но не могу удержаться от беззвучного смеха.

Исайя ловит мой взгляд и понимающе улыбается, прежде чем снова отвернуться. Что он знает и почему так на меня смотрит? Понятия не имею.

– Миллер, – шепчу я. – Если тебе так грустно, у меня есть плечо, на которое ты можешь опереться ногами.

Она хихикает. Да, хихикает. Это очаровательно.

– Эй, это у меня такие пошлые подростковые шутки! – Ее улыбка снова гаснет, а слезы продолжают катиться по щекам. – Я просто устала, а ты расстроился из-за меня после игры.

Выдыхая, я откидываю голову назад.

– Я не расстроился, по крайней мере, из-за тебя. Я сыграл паршиво. Пресса все задавала и задавала вопросы, а потом мне пришлось идти общаться с фанатами… Я устал, и знал, что ты устала. Я хотел дать тебе передышку и не хотел срываться на тебе или заставлять чувствовать, что это твоя вина. – Проводя рукой по ее волосам, я прижимаю ее голову к своему плечу. – И он любит тебя, ты знаешь?

Когда Миллер поднимает на меня взгляд, ее глаза становятся еще более ярко-зелеными из-за окружающего их красного освещения.

– Я никогда не видел его таким влюбленным.

И в этом мы похожи.

– Ты так думаешь?

Я посмеиваюсь.

– Да, Миллс. Он спит и пускает слюни на твой комбинезон. Думаю, можно с уверенностью сказать, что он влюблен.

Она на мгновение опускает взгляд, проводя рукой по его темным волосам.

– Хорошо. – Всхлипнув, она берет себя в руки. – Будешь завтра смеяться надо мной, потому что я плакала от переутомления?

– О, конечно.

Она посмеивается, обретая часть того духа, который делает ее такой, какая она есть, а потом снова утыкается носом в мое плечо.

– Спасибо, – шепчу я. – Я знаю, что говорю это недостаточно громко, но ты так хорошо с ним обращаешься.

– Ты думаешь, я лучше, чем дама-педиатр в кардиганах?

Сбитый с толку, я наклоняюсь, чтобы получше ее разглядеть.

– Педиатр Макса – мужчина, и я не думаю, что он любитель кардиганов.

– Рыжая. – Миллер зевает. – Та, что дала тебе свой номер после игры. Как ты думаешь, она понравится Максу?

Ломая голову, я пытаюсь придумать, как связать все воедино.

Кардиганы. Врач. Номер телефона.

Номер телефона… рыжеволосой женщины, которая сунула мне листок бумаги после игры? Я предположил, что это ее номер телефона, но не проверил и выбросил его в мусорное ведро возле автобуса.

– Миллер Монтгомери. – На моем лице появляется ухмылка. – Ты ревнуешь?

– Нет. – Она отрицательно качает головой.

– Маленькая лгунья.

– Ш-ш-ш, – шепчет она, прижимаясь к моей груди. – Я сплю.

Я не могу сдержать расползающуюся по губам улыбку. Миллер Монтгомери ревнует, а это чувство прямо противоположно эмоциям-без-отношений.

Было чуть больше двух часов ночи, когда я добрался до своего гостиничного номера в Сан-Франциско. Макс проспал весь полет, слава богу, ни разу не проснувшись, пока мы ехали на автобусе в отель и пока я устанавливал его кроватку в нашем номере. Именно из-за него я терпеть не могу ночные перелеты, и команда изменила наше расписание поездок, чтобы избежать их в этом сезоне; однако иногда, когда нам приходится добираться до следующего города, у нас нет выбора.

Почистив зубы, я плюхаюсь на кровать, совершенно вымотанный за последние несколько дней.