— Всё с ней в порядке, и я прослежу, чтобы было только лучше, — тепло усмехаюсь, поглаживая её хрупкую ладонь. — Я занят был. Из самолета сразу сюда. Надеялся узнать что-нибудь о ней. И не ошибся. Нашёл…
Я поворачиваюсь к койке. Снова любуюсь спящей Аминой.
Красивая. Родная.
Как же я скучал по ней.
— Про ребёнка уже знаешь? — вкрадчиво роняет Элеонора, подходя к нам.
— Да…
Моя улыбка становится шире, сердце заходится в груди, а ладонь поглаживает мягкий, округлый животик, в котором растет наш малыш. Вопреки диагнозам и прогнозам врачей, я всё-таки смог подарить Амине ребёнка, о котором она, как любая женщина-мать, так мечтала. Мне всё ещё не верится, что это правда.
Такое счастье. Я… не заслуживаю его.
— А другого своего куда дел? — припечатывает меня тетка хлестким вопросом, который больнее пощечины.
— С няней, — бурчу, мгновенно помрачнев.
Три месяца в Германии я провёл в аду. Больной младенец, клиника, бессонные ночи, бесконечные процедуры, нервы и тщетные попытки дозвониться Амине. Мне так её не хватало. Неизвестность убивала, ревность сжигала изнутри, тревога за ребёнка подливала масла в костер, в котором горела моя душа.
Импульсивно сжимаю руку Амины. Больше не отпущу.
Идиот! Какой же я идиот! А если бы не успел сегодня?
Успокаивает лишь то, что она, судя по всему, была не одна…
— Всё это время она жила у вас? — хмуро смотрю на Элеонору. Она молчит, отводит взгляд, а я успеваю прочитать ответ на ее побледневшем лице. — Могли бы сказать, хотя бы намекнуть… Я же спрашивал! — от злости повышаю голос. — Я чуть не чокнулся без нее! Как последний придурок, поверил, что она выбрала бывшего мужа…
— Точно дурак, — не выбирает выражений тетя. — Амина от него к нам и сбежала. Мы ее приняли как свою.
— Спасибо, — искренне произношу, и она удивленно хлопает ресницами. Насупив брови, ждет подвоха, но его нет. — Я действительно благодарен вам за то, что были рядом с ней, поддерживали и оберегали. Я рад, что все эти дни она была в безопасности. Спасибо, что сохранили ее и ребёнка, пусть даже таким путем — втайне от меня.
— Она не хотела с тобой общаться, — приглушенно оправдывается тетя. — Не жаловалась, но и причину расставания не называла, а мы не настаивали. Долго не признавалась — не хотела о тебе плохо говорить. Мы только на днях узнали, что ты ляльку на стороне нагулял…
— Да не гулял я! — выплевываю в сердцах. — Я бы никогда… От неё — никогда в жизни, — голос срывается, и я перехожу на хриплый шепот. — Я люблю Амину, тетя, очень люблю.
Искоса присматриваю за своей неожиданной, но самой ценной пациенткой. Протянув руку к умиротворенному лицу, ласково убираю огненно-рыжие пряди со лба и щёк, бережно поглаживаю её по голове. Отпустив гнев, мягко улыбаюсь.
— Ну, дети из воздуха не рождаются, — тянет Элеонора, пристально изучая меня. Специально провоцирует и следит за реакцией, а мне хочется волком выть и биться головой об стену.
Я уже сам себе не верю! Проще признать вину, чем доказать обратное.
— Герман? — тихо зовет Амина, приоткрывая глаза и жмурясь от яркого света.
— Да, родная. Разбудили мы тебя?
Не слушая меня, она панически хватается за живот, чуть не выдернув капельницу из руки.
— Что с ребёнком?
Я перехватываю дрожащие девичьи ладони и сдерживаю Амину, не позволяя ей подскочить с кровати. Дышу с ней в унисон, осторожно обнимаю. Больше всего на свете боюсь, что она в страхе навредит себе или нашему малышу. Эмоциональный фон у будущей мамочки ни к чёрту, и, к сожалению, в этом тоже я виноват.
Она должна наслаждаться беременностью, а не плакать из-за меня и прятаться по чужим домам. Вместо того чтобы окружить её заботой, я…
Проклятье! Чем сильнее люблю, тем больнее раню.
— Тш-ш-ш, любимая, — ласково нашептываю ей на ухо, покачивая в своих руках. — Все с ним хорошо. Я же обещал.
Порывисто расцеловываю пылающие от нахлынувшей крови щеки, снимаю губами соль с бархатной кожи, вытираю слёзы. Не отпускаю Амину, пока она не обмякнет в моих объятиях.
— Боже, спасибо, — выдыхает расслабленно. Снова плачет, не может остановиться. — Я помню только УЗИ, а потом… все как в тумане. Я спала?
— Да, родная, тебе это полезно, — аккуратно возвращаю её на постель, поправляю подушку и больничную простыню, а затем перекрываю капельницу. — Что-то беспокоит?
С серьёзным видом осматриваю её, но внутренне улыбаюсь. Мне доставляет удовольствие касаться аккуратного животика, где поселился наш малыш, и просто быть рядом с моей женщиной, смотреть на нее, вдыхать её запах, слушать тихий, нежный голос.
— Меня тошнит, — жалуется она совершенно по-детски и морщится капризно.
— Токсикоз мучает? Ты очень худая для своего срока, — хмуро свожу брови.
— От тебя её тошнит, устроил тут немецкие горки, а нам, между прочим, волноваться нельзя, — язвительно причитает Элеонора, вызывая у меня снисходительную ухмылку. Пусть ругает.
Охнув, она наклоняется к сумкам, достает термос и судочки, раскладывает их на тумбочке у кровати. По палате разносятся аппетитные ароматы еды. Хорошо так, уютно, по-домашнему. Я остываю, и Амина успокаивается, увидев близкого человека.
