С появлением малыша здесь всё преобразилось, ожило. На тумбочке у старого зеркала — пустышка, видимо, забытая тетушкой впопыхах. На стульях у камина сушатся пеленки и распашонки. Посередине комнаты разложена гладильная доска, заваленная выстиранными вещами. Кошки забились по углам — они больше здесь не хозяйки. Вместо них мяукает и строит женщин крошка Демин.
— Амина, девочка моя, давай помогу, — шелестит за спиной голос Германа, а затем мое пальто спускается с плеч и оказывается в его руках. — Сейчас сумки из машины принесу. Посиди пока в кресле, отдохни. Бабушка с малышом, а тётя занята ужином. Потерпи, скоро поешь с дороги…
— Я не голодна, — отказываюсь по привычке, хотя в животе урчит. Но стоит лишь вспомнить тошноту, которая подкатывает к горлу после каждого приема пищи, как я инстинктивно морщусь. Невыносимо. И чай Элеоноры больше не помогает.
— Надо, маленькая, — шепчет он, обнимая меня сзади. — Ради нашего сына.
Широкие, теплые ладони Германа скользят по моей талии, обхватывают животик, согревают. Хочу накрыть его руки своими, но застываю и не могу пошевелиться, как оцепенелая. Забываю, как дышать, а внутри так спокойно и легко, как не было очень давно…
Словно я дома. В родной семье.
— Амина…
Он прижимается носом к виску, шумно вдыхая запахи больницы и шампуня, которыми я пропиталась вместо духов. Легкий поцелуй обжигает щеку — и вот уже Герман ласково перекидывает мои непослушные, густые волосы на одно плечо, открывая шею, наклоняется к ней и невесомо касается губами заходящейся в бешеном ритме жилки.
Время останавливается....
Затаившись, я мягко улыбаюсь, пока никто нас не видит. Наслаждаюсь моментом, позволяю себе сдаться на доли секунды и понежиться в горячих, исцеляющих объятиях моего доктора.
Мурашки по коже….
Все эти дни он не отходил от моей постели. Контролировал акушерок, огрызался с Маратом, который упорно пытался увидеться со мной, отстранил от должности Богомолову, воспользовавшись связями и лояльностью главного. Перед тем, как забрать меня из больницы, даже успел поругаться с моей мамой, которая вдруг вспомнила о родительских чувствах и хотела меня посетить. Герман не впустил её в палату. И выбросил пакет, который она передала. Мотивировал это тем, что никому не доверяет, кроме самого себя, так что лечить и кормить меня будет лично.
Защищая меня, словно коршун, он нажил новых врагов, зато сохранил нашего сына.
Демин всегда выполняет обещания. И в самый критический для нас период тоже сдержал свое слово.
— У-а-а-у-у, — приглушенно доносится из детской. Тихий, неуверенный плач обрывается, но успевает вернуть меня в реальность.
— Спасибо тебе, Герман, за все, — произношу после паузы, срываясь в предательский шепот, и нехотя убираю с себя его руки.
Молча подхожу к камину, завороженно наблюдая, как языки пламени облизывают поленья. Наши с Германом отношения похожи на огонь: греют, но в то же время могут испепелить дотла. Я не уверена, что готова снова прыгнуть в этот костер. Не сейчас, когда внутри меня развивается маленькая жизнь.
Я несу ответственность за крохотного человечка — и буду думать только о нём.
Остальное подождет.… Если Демин и правда любит меня так сильно и искренне, как говорит, то он поймет, что я чувствую…
— Я теперь всегда буду рядом, — будто прочитав мои мысли, тепло произносит он. — Несмотря ни на что.
Обхватываю себя руками, чтобы унять нервную дрожь.
Позади хлопает входная дверь, впускает морозный воздух в дом. Без Германа я не могу согреться.
— С возвращением, дочка, — искренне радуется мне бабушка Стефа, выходя из детской с бутылочкой в руке. — Слава богу, все обошлось, — с добром поглядывает на мой живот. — Скоро будем ещё одного Демина нянчить, хотя старшой нам за двоих жару дает. Мужичок растет, постоянно поесть требует — только успевай эту его химию кипятком заливать, — причитая, шоркает на кухню. — Вот в наше время детей молоком поили. Из-под коровки. Поэтому и здоровые росли, а сейчас.... Тьфу…
Шаги отдаляются, бормотание становится тише, а я так и стою у камина как вкопанная.
Женщины Демина с распростертыми объятиями встретили маленького наследника семьи. Я чувствую, как они счастливы, хоть и ворчат на Германа.
Весь дом пропитал любовью и семейным уютом.
Они приняли ребёнка, потому что для них он свой. Родная кровь.
А я.… смогу?
Жалобный плач становится громче, переходит в требовательный крик, и я бросаю неуверенный взгляд на дверь детской.
Пульс стучит в висках, сердце выбивает ребра, когда я делаю шаг. Ещё один.
И всё-таки захожу в комнату.
— Тш-ш-ш, малыш, успокойся, — лепечу пересохшими от волнения губами, приближаясь к кроватке.
Плач не затихает. Наоборот, с моим появлением он достигает пика.
Ребёнок будто прогоняет меня. Или просит о помощи.
Горькие слёзки текут по красному от перенапряжения личику, губки дрожат, крохотная грудка ходит ходуном.
— Баю-бай, — наклоняюсь к люльке, осторожно покачивая маятник.
— У-а-а-а-а! — рвет душу на части.
Хочется заплакать вместе с ним, но.… я же сама будущая мама! Как я со своим справляться буду, если при первой же неудаче расклеилась?
