— Пойдешь ко мне? — выдыхаю с улыбкой.
Не понимает, но слушает мой голос — и делает паузу. Поднимаю его на руки вместе с ворохом пеленок. Даже завернутый в одеяло он кажется очень маленьким и легким.
Пушинка, пахнущая молочком.
— Вот так, — прижимаю к груди теплый сверток. — Всё хорошо. Проголодался?
Продолжаю говорить с ним, а сама всматриваюсь в чёрты кукольного лица.
Он похож на Демина. Сын своего отца.
Сердце, встрепенувшись в груди, тоскливо сжимается. У меня нет к нему ни злости, ни ревности. Я могу сколько угодно обижаться на Германа, но его ребёнок ни в чём не виноват. Так же, как и другие дети, он заслуживает счастья и любви.
— Не плачь, маленький, всё плохое позади, — успокаиваю его, присаживаясь на диван. — Ты дома. О тебе здесь позаботятся.
Откидываюсь на спинку, устраиваясь удобнее. Малыш ищет грудь, трется носиком о край пеленки, а я невольно расплываюсь в улыбке.
— Амина? — врывается в детскую Герман, и я возмущенно шикаю на него.
— Не кричи, ребёнка испугаешь.
Я смотрю на него исподлобья, а он не сводит глаз со своего сына на моих руках. Хмурится так сильно, что высокий лоб покрывается морщинами, две борозды залегают на переносице.
— Извини, — роняет неоднозначно.
Просит прощения за ребёнка. За все, что произошло между нами.
— Давай его мне, — протягивает руки, а я сильнее впиваюсь пальцами в детское одеяло.
На пороге появляется бабушка с бутылочкой смеси, вручает её Герману.
— Ну что, батя, — намеренно грубо обращается к нему. Воспитывает, как обычно, и на мгновение мне жаль его становится. — Сынка забацать — дело нехитрое, а дальше? Ты от отцовского долга не увиливай. Аминочке надо отдыхать, мы с Элей ужин приготовим, а ты корми дитя.
Раздав указания, Стефа уходит, плотно закрыв за собой дверь. Оставляет нас одних. Словно специально, чтобы помирить.
— Слышала? — кивает Герман в сторону выхода. — Иди. Я сам, — снова тянется к малышу.
— Не трогай его, он пригрелся, — отрицательно качаю головой. — Я покормлю.… Если ты позволишь.
— Я не хочу тебя утруждать. Это все и так неуместно. Ты не обязана.…
Осекается, тяжело вздыхая и раздраженно запуская пятерню в волосы.
Демин злится. На себя. На ситуацию.
Пока он мучается угрызениями совести, я беру бутылочку, встряхиваю, размешивая молочко. С улыбкой показываю крохе, и тот жадно хватает соску губами. В воцарившейся тишине раздаются милые причмокивания и довольное мурлыканье.
— Как ты его назвал? — спрашиваю, только сейчас осознав, что в больнице мы совсем не говорили о ребёнке. Как будто его не существует. Но я устала бегать от проблем. — У него же есть имя?
— Да, — цедит Герман, садясь рядом с нами. — Миша, — чуть слышно произносит, касаясь пальцами взмокшего от усердия лобика. — Михаил Демин. В честь моего самого близкого человека… — выдержав гнетущую паузу, добавляет с горечью: — которого больше нет.…
Я почти физически чувствую его боль, и сердце сжимается, вместе с кровью выталкивая все обиды, которые вдруг становятся пустыми и неважными. Малыш выпускает соску изо рта, начинает недовольно попискивать, отвлекая меня на секунду от тяжелого разговора. С нежностью смотрю на него, снова даю бутылочку и мягко улыбаюсь, когда он бьёт по ней кулачком.
Миша, значит… Истинный Демин.
— Кто такой Михаил? — уточняю после паузы осиплым шепотом. — Твой родственник? Ты ничего о нем не рассказывал.
Герман медлит с ответом, и я начинаю жалеть, что затронула эту тему. Видимо, мы всё ещё слишком чужие для того, чтобы он впускал меня в свою душу.
Год вместе — и ни слова. В то время как о моей семье Демин знает практически всё.
— Брат, — раздается в полной тишине, как удар гонга. — В нашей семье не принято говорить о нем. Запретная тема, потому что всем до сих пор больно.
— Если ты не хочешь вспоминать, то не нужно…
— Нет, — звучит безапелляционно, и я смиренно опускаю взгляд. Чувствую, как диван проминается рядом со мной, и Герман двигается ко мне вплотную, обнимая нас с Мишенькой. — Я хочу, чтобы ты знала обо мне всё, потому что ты теперь.… моя семья, — и целует меня в висок.
Он не спешит отстраняться, прижимается плотнее, будто дышит и напитывается мной, а я не шевелюсь — прикрыв глаза, растворяюсь в ощущениях.
Семья…
— Он старше? — решаюсь продолжить беседу, намеренно не говоря о его брате в прошедшем времени. Не хочу ранить Демина.
— Да, — усмехается. В хриплом голосе сквозят теплые нотки, ласкающие душу. — На пять минут.
— Двойня? — выгибаю бровь.
— Близнецы, но мы с ним были полными противоположностями. Ссорились в пух и прах, в детстве даже дрались, — расслабленно смеётся, на мгновение отпуская боль. — Я всегда был сыном своего отца и по его стопам пошёл в медицину, а Мишка — с пеленок бунтарь. Все ему не так, на каждый вопрос первый ответ: «Нет». Он все время куда-то торопился, будто спешил жить. Германию всей душой ненавидел, как бабушка Стефа. Когда появился выбор, принял российское гражданство и остался здесь. Родине служить.
— Военный? — тихо перебиваю его и тут же закусываю губу.
Герман становится мрачным, словно мы подбираемся к главной трагедии.
