– И только не говори, мама, что ты не знала, отчего это случилось! – послышался спокойный холодный голос из сада. Нана Буруку не спеша поднялась по ступенькам. Крохотные ящерки тенями метнулись из-под её босоножек. Ларанжейра снялась с перил и улетела на манговое дерево.
– Дочь моя? – спокойно спросила дона Энграсия.
– Мама?.. – изумлённо выговорила Эва. – Ты здесь?
– Почему бы нет? – подняла Нана тонкие брови. – Неприятно, знаешь ли, слушать, как родная мать вешает на тебя всех собак! Удивительно – всегда во всём виновата Нана! Нана не захотела утешить сердце матери, выйти замуж за первого попавшегося чёрного идиота и всю жизнь пропрыгать на макумбе, как её сестра! Нана знала чего хочет и брала то, что шло в руки! Нана были смешны ухаживания Ироко… но, девочка моя, это ведь и в самом деле было безумно смешно! Это очень смешно – когда кто-то пытается схватить то, что для него не предназначено! Только потому, что ему этого, видите ли, очень хочется! Глупо желать луну с неба! И луна в этом ничуть не повинна! Утонул малыш Ийами? Мне очень жаль, право, и я не лгу! Но ведь дети бегали где хотели! Разве я виновата в том, что случилось? Никто ведь не подумал о том, что тогда творилось со мной! Все крутились вокруг Ийами! А на меня опять всем оказалось наплевать, хотя я была совсем девчонка и тогда ещё думала, что близкие люди – полезная вещь! В молодости у всех есть иллюзии, ничего не поделать! Но вот беда – ни один мой близкий человек, – Нана насмешливо выделила последние слова, – ни один мой близкий человек не захотел утешить меня тогда!
– Неправда, дочь моя, – ровно заметила дона Энграсия. – Уж один-то человек всегда был рядом с тобой.
– Этот пень Ироко, ты хочешь сказать? – Нана достала пачку сигарет, не спеша вынула одну, отбросила с лица волосы. На её аккуратно накрашенных губах играла странная улыбка. – Да, это верно. Не настолько Ироко был глуп, чтобы не почувствовать мою слабость в те дни… и добился в конце концов того, чего хотел, мерзавец! Мне, знаете ли, тогда было всё равно, кто меня обнимает, раз матери и сестре было не до меня!
– Ты не подпускала к себе ни меня, ни Жанаину, – отозвалась дона Энграсия.
– Ты права, – согласилась Нана, прикуривая длинную сигарету. – От вас потом было бы не отвязаться. А Ироко… Я дала ему то, чего он хотел, раз уж без этого было не обойтись, – и в тот же день уехала в Баию. Потому что повторить этот номер было бы выше моих сил!
– И после этого парень вовсе потерял голову, – вздохнула дона Энграсия. – Я не знала, что с ним делать: он не мог разговаривать, не хотел никого видеть, перестал помогать отцу, на целый день уходил в лес или лежал на циновке, отвернувшись к стене…
– Как трогательно! – пожала плечами Нана. Дона Энграсия, словно не услышав этого, продолжала:
– Осаин не трогал сына, просил и меня не вмешиваться. Он считал, что каждый мужчина рано или поздно проходит через такое, что должно протечь время… но именно в те дни его сердце стало сдавать. Как можно спокойно смотреть на то, как мучаются твои дети? Ироко молчал дни напролёт. Ийами кружила по дому, плача, бормоча, без конца спрашивая, где её ребёнок? К нам перестали приезжать женщины: они боялись Ийами! Несколько раз её привозили связанную из соседнего посёлка: она убегала туда через лес и бродила между домами, высматривая маленьких детей! В конце концов мы перестали её выпускать. И они с Ироко оказались запертыми в доме, откуда Ийами не могла выйти, а её брат – не хотел! И я не могу обвинять парня, нет, Нана, не могу! Когда ты день за днём проводишь в четырёх стенах, в сердце у тебя – чернота, хочется умереть, а рядом ходит безумная сестра и без конца спрашивает, где её малыш и кто его убил… кто угодно сорвётся, знаешь ли!
– Ты оправдываешь всех, кроме меня, – бесстрастным голосом заметила Нана. Сигаретный дым скрывал её лицо. – Занятно, не правда ли? У меня вообще была когда-нибудь мать?.. А Ироко никогда не умел держать себя в руках! Бросила женщина? – Бог ты мой! Дон Осаин был прав: со всеми это рано или поздно случается. Но сильные люди держат удар, принимают свою судьбу и идут дальше! А ваш бедный мальчик предпочёл запереться в доме и страдать! Достойное занятие для взрослого мужчины, нечего сказать! А нытьё Ийами мешало ему упиваться своим горем! Да и некомфортно находиться сутками в одном доме с сумасшедшей! И, когда Ийами в трёхсотый раз спросила у него, кто убил её ребёнка, Ироко сказал, что он утопил его лично, своими руками! Отпер дверь и вышвырнул сестру вон! И Ийами убежала! Мама! – Бросив сигарету, Нана повернулась к креслу-качалке. – Неужели ты и сейчас скажешь, что я была в этом виновата?
