– Беременность у Ийами прошла прекрасно: ни тошноты, ни болей, ни опухших ног… Временами даже казалось, что девочка в своём уме – такая она сделалась красивая, спокойная и ласковая! За девять месяцев – ни одного припадка! В июле я приняла у неё здорового чёрного мальчишку. Мы с Осаином не могли нарадоваться! Даже надеялись, что Ийами каким-то чудом выздоровеет… Она кормила грудью, молока у неё было – хоть залейся, не спускала с рук малыша, говорила с ним, пела ему, ходила с ним по лесу… Ироко говорил, что Ийами не нужно никакого мужа: он никогда не оставит сестру и её ребёнка. Нана, помню, издевалась над ним страшно, но впервые Ироко сносил её насмешки без обиды, даже с улыбкой. Так прошло три года… Три самых благословенных года в моей жизни! Обе мои дочери ещё были счастливы: одна – со своим мужем и сыновьями, другая – со своей учёбой и работой. К Осаину и Ироко приезжали лечиться богатые люди, и Ийами с малышом ни в чём не нуждались… – дона Энграсия вдруг умолкла, зажмурившись, словно от острой боли.
– А потом пришло то проклятое лето… Даже умерев, не могу его забыть! В тот год, помню, много уродилось жабутикабы, дети ели её с утра до ночи, все ходили с чёрными ртами, а я делала из ягод неплохое вино. Да ещё дожди всё не прекращались, и наш ручей около дома поднялся так, что залил половину округи! В нём крутились водовороты, водой снесло мостик, и мы запрещали детям туда бегать. Жанаина привезла ко мне внуков. Нана тоже приехала на каникулы – и страшно сердилась, что ей не дают ни читать, ни заниматься, ни просто отдохнуть: в доме беготня, крики, вопли… Но что можно сделать с мальчишками? Даже из уважения к тётке они не могли сидеть тихо больше трёх минут! И малыша Ийами они всюду таскали за собой! В конце концов дети убегали в дом Осаина: там они никому не мешали и никто на них не сердился. Если мне надо было отлучиться в Санту-Амару или в Баию на несколько дней, Ийами прекрасно могла присмотреть за всеми детьми, покормить их, поиграть с ними и даже отшлёпать, если нужно. Ни разу на неё не сошло безумие, и ни один из детей даже не поранился при ней, бедная моя, святая девочка… А потом… – Дона Энграсия всплеснула руками и заплакала.
– Бабушка! Бабушка! Что же ты, что случилось?
– Ох… Ох, девочка моя, прости меня… Сейчас-сейчас… Почему мне, старой дуре, даже после смерти нет покоя?! Почему, почему ориша не предупредили меня, почему Йеманжа не дала мне знака, ведь я всю жизнь служила ей, не пропустила ни одной макумбы! Клянусь, я бы плюнула на все дела и за всё лето ни разу не уехала бы с фермы!
– Ты уехала?
– Да, будь я проклята, безмозглая чёрная курица! Меня ждали в Баие на террейро, и я уехала, взяв с собой Ийами: её нужно было показать Матери Святой. Мы ведь и в самом деле считали, что ориша вылечат её… Возможно, так бы оно и случилось… Но всё пошло прахом, когда утонул малыш Ийами.
– Утонул?!
– Как я могла не сообразить, что Нана не углядит за детьми? Ведь она знать не знала, что с ними делать! Малыши только выводили её из себя своими вопросами, играми и шумом! Ей было двадцать лет, она жила мечтами о том, как заработает все деньги в Баие, а может, и во всей Бразилии! Она нипочём не соглашалась остаться на два дня с племянниками! Конечно, трое мальчишек и мёртвого замучают, но ведь всего-навсего два дня!.. Я настояла на своём, сказала, что один раз за лето Нана может помочь матери, забрала с собой Ийами и уехала! И вот… Нана зарылась в свои книжки, Огун и Шанго убежали к ручью, и малыш Ийами – за ними. И… упал в воду. Мои внуки сразу же прыгнули за ним! Но они сами были ещё малы, их затянуло в водоворот, и не схватись тогда Огун одной рукой – за ветку, а другой – за трусы Шанго… Каким-то чудом Огун вытащил брата и выбрался сам – но малыша было уже не спасти. Мои внуки примчались к Осаину, Ироко бросился в ручей, сам чуть не утонул, но… но ничего. Не нашли даже тела.
Бабушка спрятала лицо в дрожащие ладони. Потрясённая Эва молчала. На залитых солнцем ступенях веранды весело гонялись друг за дружкой пёстрые ящерки. Чуть поодаль грелась на плоском камне зелёная игуана. С перил за ними неприязненно наблюдала, потряхивая хвостиком, оранжевая ларанжейра.
– Ийами обезумела после смерти ребёнка. Все наши старания пошли прахом! Болезнь вернулась к ней, сделавшись в три раза хуже! Ийами выла, как больное животное, билась головой о стены… А ведь к нам постоянно приезжали люди! Приезжали лечиться к Осаину, приезжали на макумбу, дня не было, чтобы у ворот не останавливались машины… и всегда случались женщины с маленькими детьми! Видя малышей, Ийами теряла остатки разума, кидалась к женщинам, пыталась вырвать у них из рук малышей, а на беременных и вовсе бросалась как ягуар… Ужас что начиналось! И каких сил стоило её оттащить, ведь она сражалась как мужчина! Ироко весь ходил в синяках и ссадинах! Именно тогда сестра возненавидела его, и…
