— Николай Петрович, вы были правы! Медики все подтвердили… Ой, я думал, здесь Червинский.
Очнувшись, репортер побрел в редакцию. Не заходя к коллегам, сразу направился к Титоренко.
— Отчего вы изменили мою статью, Константин Павлович?
Тот сперва взглянул с непониманием, но тут же вспомнил.
— Не беспокойся. На гонораре это не скажется.
— Я вас спрашиваю не о том. Зачем вы убрали имя? Невидимые и вам заплатили?
Титоренко принялся грызть карандаш.
— Вот что, Георгий. Я тебе честно скажу, как есть. Статья и так получилась хорошая, яркая. Но к чему переходить дорогу преступникам? Хочешь, чтобы следующей ночью они пришли уже к нам? Ты-то как знаешь, а я не настолько отчаянный.
Червинский бесцельно бродил по улицам. Ловя взгляды прохожих, сыщик читал в них насмешку и сожаление. Наверное, все смеются над тем, как сложилась его карьера. Но здравый смысл спорил: им это невдомек. Усмешки, если они и были, вызывала разве что шаткая от хмеля походка.
"Кровавый спектакль". Тела у театра. Больше никто не решился их показать, да еще и на самой первой странице.
Но ни злости, ни раздражения давным-давно не осталось.
Наоборот: упорство, с которым газетчик отстаивал свои интересы, внушало симпатию. Торопливый, порывистый. Он всегда куда-то спешил. Говорил быстро, проглатывая слова.
Червинский и вправду хотел бы ему помочь. Ему, себе и всем тем, чьих близких сгубили ночные банды. Но как это сделать, когда руки накрепко связаны?
А сейчас и вовсе на шее затягивалась удавка.
Прогулка прояснила мысли. Сыщик сел на лавку, закурил и снова задумался. Он даже не заметил, что начался дождь. Папироса погасла.
В тот день — пожалуй, самый отвратительный в жизни — его не отпускала тревога. Она давила изнутри на грудь, вставала комом в горле. Ноги не шли к проклятому театру, где обитал сам дьявол.
— Там ловушка! — настойчиво твердил внутренний голос задолго до того, как глаза обнаружили заваленный выход.
Полицейским оставался только один путь — в темноту.
Она дышала и шевелилась.
Кто-то выстрелил. И тогда, хотя от того и отчаянно стыдно, сыщик поддался страху. Сжался за одним из задних сидений, молясь, чтобы шальная пуля не пробила хлипкую оборону.
Все длилось долго… Но потом вдруг раздался крик:
— Мы актеры! Пощадите!
Как потом выяснилось, выживший носил фамилию Щукин. Он был там распорядителем и родился под счастливой звездой. Иначе не объяснить то, что он все-таки смог избавиться от грамотно увязанного кляпа.
Червинский никогда не стрелял в человека, а в тот раз и вовсе не доставал оружие.
Однако актеров убил именно он.
Только его вина, что он не придал значения тем переменам, что происходили в мерзавце Макарке. Теперь, оглядываясь назад, сыщик отчетливо видел, что он уж давно продал душу дьяволу из плоти и крови. С каждой неделей наивный увалень становился все более скользким. Спина распрямилась, бывший рабочий больше не отводил взгляд. Его жесты, новые выражения. Он словно пытался кого-то копировать.
Червинский не принимал его всерьез. До последнего дня Макарка оставался слишком мелким, незаметным. Невидимым.
"Там заправляет Лексей. Чернявый такой. Злой ужасно!"
Сыщик не усмотрел в его словах важности, тем более, что при обыске театра полицейские ничего не нашли.
Но именно тогда все и началось.
Интересно, понимает ли Макарка, что разорвать эту сделку не получится?
Елена попробовала — и тут же отправилась в ад.
Столь жуткой расплаты за предательство не заслужил и сам Иуда.
Червинский пытался гнать ночные воспоминания, но они возвращались. И, вероятно, останутся навсегда.
Владелица дома лежала в глубоком обмороке. К ней пришлось привести медика. Но как тут пенять на даму, когда полицейские, включая Червинского, то и дело выбегали на улицу?
То, что осталось от Елены, было не только в квартире, но и на лестнице… Так, чтобы все увидели — и поняли, что это значит.
Сыщик оказался до смешного самонадеян, когда полагал, что теперь, когда Бочинский больше ему не помеха, он сможет хоть что-то исправить. Отправить одного в петлю, а другую на каторгу…
Иванову вновь помогли, и опять это дело рук полицейского.
В их рядах имелся настоящий предатель. Червинский уже давно заподозрил, но лишь вчера, когда охрана исчезла, убедился полностью.
Но кто он?
Прежде сыщик грешил на напарника. Особенно с тех пор, как узнал про его тайные дела и распродажу улик: не только той, что украли невидимые — многих… Подумать только — тоже дело рук Макарки. Точнее того, кто управлял им — а заодно, как вышло, и Червинским.
Им крутили, точно марионеткой.
— Говорят, вы ее продаете, Тимофей Семенович, — сказал в тот день сыщик, поставив злополучную статуэтку на стол коллеги.
— Верно. Знаешь, сколько она стоит?
— Да вы шутите? — не поверил Червинский.
— Ничуть. А ты, Николай, зря вмешался. Ты и тогда мне с ней помешал, когда полез, куда не просили. Вот какого черта ты в тот раз прислал городовых на базар? Да, она продается. Ну, и что ты теперь сделаешь?
Разумеется, ничего.
Седой сыщик посадил Червинского на крючок почти сразу после его прихода в участок.
