Ночь Охоты длится долго. Вернее, не так. Время будто бы останавливается, когда кроваво-красная Луна застывает в зените, оценивающе глядя на то, как на улицах Ярнама совершаются кровавые жертвоприношения в её честь.
День после такой ночи тоже кажется бесконечным. Для тех, кто пережил Охоту и увидел рассвет, день этот становится символом новой жизни. Очередной жизни… До следующего восхода красной Луны.
Жизнь, разорванная на клочки. А из разрывов кровью сочится алый лунный свет.
Ферн уже семь лет жил… такими обрывками. И в каждой новой жизни находил всё меньше и меньше себя самого — такого, каким он был до приезда в Ярнам. И, пожалуй, был только рад этому.
Впрочем, тот угрюмый, смертельно уставший молодой человек, который семь лет назад буквально сполз с коня перед воротами Соборного округа Ярнама и назвал страже своё имя: «Корнелиус Ферн», в любом случае уже не являлся тем, кто двадцать лет прожил в поместье Ламотт — любящим сыном и братом, окружённым любовью родных.
В каждом из этих кровоточащих «разрывов» терялась часть памяти о безвозвратно ушедших временах. И Ферн смиренно ждал, когда эти воспоминания исчезнут совсем. Ему и без них хватало тоски — в его теперешней жизни тоска была единственным чувством, за которое судьба не наказывала.
Остальное…
Поводов для радости и так было слишком мало. Познакомиться с приятным человеком да найти новую интересную книгу — больше ничего и не осталось, пожалуй.
Дружба… Какова цена? Сегодня ты привязываешься к человеку… а завтра стоишь у его могилы на Хемвикском кладбище. Чаще всего — у пустой могилы. И хорошо если это не тебе самому пришлось упокоить друга, обратившегося в зверя.
Любовь? Об этом даже подумать было страшно. Конечно, женщин в мастерской было немало. И многие из них были не только умны и прекрасно воспитаны, но и весьма хороши собой. И все они… Ведь все они тоже были Охотницами! А это означало, что их тоже часто приходилось хоронить.
В первый год Ферн ещё тянулся к людям. Привязывался к наставникам, проникаясь глубоким уважением к их терпению, отваге и мастерству. Заводил приятелей и друзей среди Охотников, тайком заглядывался на симпатичных Охотниц.
Сколько похоронных процессий ему пришлось сопроводить, чтобы избавиться от иллюзий по поводу того, что для него — для ярнамского Охотника — ещё возможна нормальная
Не так уж много. Удары, особенно самые первые, оказались слишком болезненными.
И Ферн отдалился от людей. Никогда больше он не участвовал в дружеских посиделках в мастерской, никогда не соглашался после патрулирования прогуляться в компании молодых Охотников, провожающих Охотниц по домам. Его друзьями стали книги, которые, хоть и могли сгореть, рассыпаться на листы или прийти в негодность от сырости и плесени, всё же не кричали и не стонали, умирая.
Резкую перемену в его поведении в мастерской заметили не сразу, но после очередного, пожалуй, чересчур резкого отказа присоединиться к компании, направляющейся в пивную, чтобы расслабиться после тяжёлой ночи, один из недавно появившихся в отряде Охотников, приезжий, как и почти все они здесь, недоумённо вскинув бровь, смерил его взглядом и произнёс: «Farouche»[1]. Ферну понравилось это слово, хотя тогда он и не знал, что оно означает. Потом выяснил… И нисколько не возражал, когда оно пристало к нему как прозвище.
Почему он так резко ответил? Почему стал иногда казаться и заносчивым, и высокомерным, и грубым?
Он говорил себе, что его просто раздражают эти смешные попытки сделать вид, что они, Охотники, — обычные люди, которым доступны простые обывательские радости. Глупо! Глупо и опасно.
А на самом деле…
Нет, в этом он не мог, никак не мог себе признаться! Это ведь больно. И, пожалуй, даже стыдно.
Да, душа его отчаянно жаждала тепла. Но Нелюдимый Ферн уже слишком хорошо знал, что в Ярнаме тепло почти всегда означает близость погребального костра.
Агата, смотритель часовни Идона, был единственным существом, к которому Ферн позволял себе испытывать что-то вроде дружеской привязанности. Впрочем, к Агате невозможно было относиться иначе. Уродливый слепой служитель Незримого был самым хрупким и беспомощным существом из всех, кого Ферну доводилось встречать в Ярнаме, кроме разве что младенцев, и при этом очень добрым, очень робким и стеснительным — и, как ни странно, при всём этом бесконечно дружелюбным и оптимистичным. Ферн, как и многие другие Охотники, проходя через часовню, при любой возможности останавливался поболтать с Агатой, выслушивал новости и делился своими, подбадривал смотрителя и оставлял припасы и пузырьки крови. Агата оставался островком
