Она была хладнокровна. Как Штирлиц. Что такое Штирлиц, Элайна не знала, но тысячу раз слышала, как мать говорила о себе: хладнокровна, как Штирлиц. Вот и Элайна тоже как Штирлиц.
В туалет она не вернулась. Это лишнее, это перестраховка. Просто вышла из поля зрения Клода. После регистрации он пойдет к воротам на посадку, значит, надо держаться подальше от этих ворот.
Выяснила, что следующий рейс на Монреаль будет через два с половиной часа, билет перерегистрировать можно, нужно только заплатить за перерегистрацию пятьдесят шесть долларов. Колоссальная сумма для Элайны! У нее осталась последняя десятка, кредитных карточек нет и сроду не было, так же как и кредитной истории. Откуда? Она всю жизнь на велфере. Хотя другие велферщицы, говорят, имеют. Кто с ребенком сидит…
Элайна позвонила Ларисе. Автоответчик. Оставила слезный месседж. Через десять минут позвонила опять. Автоответчик. Оставила еще один месседж. Потом стала звонить, звонить, звонить… Аж редайлинг включила, перенабор. Но глухо. Глухо! До окончания регистрации оставались минуты. Клод давно ушел в самолет, Элайна, нервничая, ходила кругами возле регистрационной стойки. Стюардесса спросила ее, летит она или нет, потому что ей, стюардессе, пора уходить. И Элайна догадалась, что Лариска, скорее всего, просто не хочет с ней говорить, видит ее звонки, но не отвечает. И если Элайна не улетит в Монреаль этим рейсом, то билет ее пропадет, а второго Лариска конечно же не купит, останется Элайна в Калгари. И придется ей возвращаться к Майклу как побитой собаке… А в Монреале – велфер. Скажет в велферофисе, что сын ее кормить отказался, вот и вернулась… И будет у Элайны собственный доход!
Она прошла регистрацию. В самолете шла по проходу, низко наклонив голову, подняв сумку и пакет с курткой повыше, чтобы заслонить ими лицо. Клода не видела. Он тоже, должно быть, ее не заметил. Сидела в середине салона, у окна, всем телом развернувшись к окну, уткнувшись в иллюминатор. Весь полет. Когда приземлились, вышла из самолета последней.
Элайна возвращалась домой! Ей и страшно было, и радостно. Бог даст, не встретится она с Клодом, уберется он восвояси, Элайны не приметив, а она… Она уже сегодня будет ходить-бродить по родному городу… В Плаз-Дез-Арт пойдет, в подземном городе кофе выпьет, в Нотр-Дам, по Сент-Кэтрин с запада на восток. Как же, пойдешь. Пешком холодно, а на метро денег жалко, да и с Клодом она еще не разминулась.
Коридор-рукав безжалостно и неумолимо нес ее к багажным каруселям, туда, где пассажиры ее рейса, ожидая багажа, стояли и смотрели на ползущие по ленте чемоданы, выглядывая свои, и друг на друга – просто так, из любопытства. Куда еще смотреть-то? Элайне нужно выиграть время, переждать. Она присела на корточки и стала сосредоточенно рыться в сумке. Будто ищет что-то. Как найдет, так дальше по коридору и пойдет. А минутки пока бегут, бегут, бегут… Шансов, что Клод из аэропорта уберется, все больше, больше, больше… Потом она сделала вид, что не обнаружила в сумке нужной вещи. Громко ахнула, хотя никто из проходящих мимо не обращал на нее внимания, и, не торопясь, пошла обратно в самолет. Попросила поискать под своим креслом якобы оброненную заколку для волос. Искала долго, пока не выгнали. И с легким сердцем и печальной миной на лице побрела к выходу: огорчилась она, понимаете ли, из-за потерянной заколки!
В роль Элайна вошла «органично», как выражался Клаудио, когда они с Майклом над программой работали. Может, в актрисы податься? Шутка.
Маневр удался! Клода рядом с багажными каруселями не было. Элайна же простояла возле них еще полчаса. Теперь абсолютно уверенная в личной безопасности, она вышла из аэропорта. Здравствуй, Монреаль! Бьенвеню, родной, бьенвеню!
– Бьенвеню, родная, бьенвеню!
По московской привычке Нонна сидела на кухне в любимом монументальном кресле с литыми лапами вместо ног. Это было ее любимое место и в доме, и в жизни.
Фермерский дом окнами в поле Жак купил еще до женитьбы. О том, что здесь было до прихода Нонны, лучше не вспоминать. Дом, который построил Жак, на самом деле был домом, который построила Нонна. Ну ладно, если не построила, то перестроила.
Благородные, истертые, зеленоватые доски пола. Сводчатый беленый потолок со спрятанной в нишах электропроводкой и маленькими яркими лампами. На потолке крепятся, как в старину на кухнях Новой Франции, громадные старинные медные котлы и сковороды. Конечно, Нонна ими не пользуется. Но в дни уборок или просто под настроение она встает на табурет и стирает с них пыль, натирает гнутый, битый жизнью антиквариат специальными пастами, чтобы блестел не хуже зеркал! И антиквариат послушно блестит. Возможно, он не имеет художественной ценности, но историческую имеет точно, являя собой великолепные образцы утвари второй половины девятнадцатого века. Возможно, даже и первой половины…
