Клаудио говорит, для России американская победа в Ванкувере как оплеуха была. Впервые за пятьдесят лет Россия осталась без олимпийского золота в фигурном катании. Подумать только, впервые за пятьдесят лет! Ну да, пятьдесят: русский триумф на льду с Потапова и Черноземовой начался, и вот оплеуха.
Теперь для русских победа в Сочи – вопрос государственного престижа. Тренируются как звери. И серьезных соперников у них, кроме Майкла Чайки, практически нет. По крайней мере, золото (если не Майклу) с гарантией достанется Павлу Бачурину. За второе и третье место будут драться американцы с японцами. Им тоже Майкл Чайка мешает как бревно в глазу. Про бревно – это Клаудио выражение. Емкое. Еще Клаудио здорово ругается русским матом! Там тоже все емко, скульптурно. Его же словечко – скульптурно.
Как все-таки хорошо: просто стоять у бортика и думать. Полное гарантированное уединение. Считай, что сосредоточенность. Бух, бух, бух…
В Японии один тренер придумал чудесную машину. Клаудио ее в Интернете углядел и немедленно заказал точную – по возможности – копию умельцам из русского гаража[20]. Машина эта – вещь хорошая, но для Майкла необязательная. У Майкла и без японских хитростей нет ни малейшего страха перед ротациями. Его вестибулярный аппарат практически идеален. Клаудио так считает. Так, скорее всего, и есть. Клаудио, как он сам себя называет, «пан специалист».
Совсем другого Майклу не хватает – высоты полета, высоты взлета! Чего японская машина дать не может. Во время тренировки – пожалуйста, все что угодно! Фигурист болтается на веревочке полнейшим болваном, как игрушка йо-йо, скрестив ручки-ножки. Так до десяти – пятнадцати ротаций можно выдержать, пока тренер-вседержитель великодушно не спустит тебя на землю. Но что толку? На соревнованиях-то на веревочке болтаться никто никому не позволит. Такое только в цирке бывает. Лонжа называется.
То чудо, которое держало Майкла в воздухе во время чемпионата, Клаудио называет небесной лонжей. Интересно, что с Лариской об этом говорить он категорически запретил. И вообще ни с кем!
Что за невидимая, нелегальная, да еще и «небесная» лонжа? Клаудио – большой мастер термины выдумывать. Давно известно. На термины Майклу плевать. Майклу взлететь надо!
Бух, бух, бух… Бортик хоккейный, крепкий, не на такие удары рассчитан. Бух, бух, бух…
– Ты что, нервничаешь?
Майкл вздрогнул. Элайна?
– Ты? Ты опять сюда прошла?
– Нет, это не я. Это привидение.
– Какого черта?! Ты мне мешаешь!
– Ну что ты взъелся? – Элайна улыбается заискивающе. – Не буду я тебе мешать. Сяду здесь в уголке. Жалко тебе, что ли?
Он не ответил. Даже рукой не махнул. Надо же, повадилась. И что удивительно, денег не попросила. Или, скорее всего, еще не попросила. Дипломатничает. Зачем бы ей еще приходить? Села и молчит… Ну и черт с ней.
Майкл начал тренировку. Без прыжков. Просто разминка, просто шаги, просто проезд, пробег, пролет программы, когда вместо элемента кивок самому себе: помню, мол, здесь делаю то-то, а здесь – то-то.
Нет, все-таки она ему мешает.
– Так, зачем ты пришла?
– Просто так.
– Денег попросить?
– Говорю же тебе, что просто так. Не обращай на меня внимания.
Элайна сидит на краешке длинной скамейки для хоккейных болельщиков. Зевает. Два часа ночи. Нормальные люди спят, ненормальные тренируются.
Майкл начинает разминать прыжки. На зрительницу плевать. Она за человека не считается. Что она в фигурном катании понимает?
Минут через десять – пятнадцать дело удивительным образом пошло. Присутствие Элайны уже не мешало, скорее… наоборот. Смешная она все-таки. Зачем, спрашивается, притащилась? А когда зевает, на маму похожа. Чуть-чуть. Самую незначительную капельку. Что-то в скулах и в повороте головы…
Майкл упал, разлегся на льду. Полежать… Отдохнуть… Боковым зрением заметил справа сверху растущую тень. Вскочил и обмер: Элайна, стоя, снимает его маленькой видеокамерой. Снимает его лежащим. Как он тренировался, как он упал, тоже снимала?!
Ярость зашкалила, ослепила. Подробностей Майкл не помнил. Кажется, он ее ударил. Не Элайну, конечно, он по камере стукнул. Хотел выбить камеру из Элайниных рук, только и всего. Вдребезги разбить!
Когда он очнулся, Элайна, ползая по льду, собирала крохотные детальки. И выла.
В висках стучало. Бух, бух, бух… Руки чуть-чуть тряслись. Он говорил медленно, почему-то заикаясь:
– Зачем? Зач-чем т-тебе эти съемки?
Элайна не отвечала, выла. Потом перешла на крик, но, взглянув на Майкла, поняла, что это опасно, и рассказала все. Про Ульку, про тысячу долларов, про московского ученого.
