Григорий Александрович был доволен чрезвычайно. Он вывел Элайну из гипнотического сна. Лучшего экземпляра для работы гипнотизера придумать нельзя. Классическая модель, клинический послушный экземпляр, хоть публичные фокусы показывай! Дал ей дополнительно сто долларов. Больше давать не нужно. Во-первых, незачем баловать, во-вторых, Макаров сам пока еще денег не печатает. Обойдется коровушка и сотней. Все, девушка, понадобишься – позвоню. Некогда мне тут с тобой, нужно видеокамеру в магазин возвращать, деньги обратно получать. Ульяна рассказывала, что в Канаде с этим ни малейших проблем: попользовался вещью и вернул. Все так делают. Главное, чтоб товар был в полной сохранности, чтоб чек в наличии.
С чеком все в порядке. С товаром в основном тоже. Внешне камера как новенькая. Молотком по ней никто не бил. Об лед ее легонечко приложили, и что-то в ее электронном животике надорвалось, оборвалось, но это-то как раз и не так существенно. Камера изначально могла быть с дефектом. Макаров при покупке не проверял…
Проблема возникла совершенно неожиданно. Ульяна, всегда смотревшая ему в рот и слушавшаяся беспрекословно, вдруг взбрыкнула, да так, что хоть веревками ее вяжи. Почти истерика у нее началась. Разочаровалась она, видите ли, в московском ученом! Она думала, он порядочный человек, а он – «нечестный и нечистый»: «Йон красты хоче!»
По Ульяниной логике скрыть от продавцов, что видеокамера падала и потому пришла в негодность, воровство. Страшный и несусветный грех. Ага. Несусветный. Не из этого света, значит. Не из мира сего. В мире духоборов, которые, как известно, крестов не носят и поклоняются «не кресту, а Христу» (лично надо полагать), любой обман есть вранье Богу. Бог вездесущ и присутствует в любом Божьем творении. Потому-то духоборцы, как они сами себя зовут, и сжигали оружие в тысяча восемьсот девяносто каком-то там году, что убивать, пусть даже и врагов на войне, по их представлениям, это убивать искру Божию, которая в этих врагах содержится вместе со всеми прочими начинками.
Продавцы в канадском моле – служащие громадной мультимиллиардной американской компании, торгующей электроникой, – тоже Божьи твари. Их «тож Хоспод Бох в жизню призвал». Стало быть, ни убивать их, ни обманывать негоже. Убивать, кстати говоря, Макаров и не собирался. С ума еще не сошел. Намерение у него было скромнейшее – вернуть на кредитную карточку шестьсот шестнадцать канадских долларов и девяносто два цента. И путь себе живут милейшие продавцы. И Ульяна, со всеми своими духоборческими заморочками, тоже нехай здравствует…
Впервые Макаров поймал себя на том, что его раздражает старорусский язык Ульяны. По причуде лингвистической судьбы язык этот, изолированный от родного русского, явно попал под сильное влияние родного брата, языка украинского, и во многом вобрал в себя украинское словообразование, украинскую мелодику. Макаров это не сам сформулировал, а вычитал в Интернете. Украинцев, перебравшихся в канадские прерии приблизительно в те же годы, что и русские духоборы, здесь называли «шипскин пипл» – люди в овечьих шкурах. Хотя, как известно, хохлы больше по свиньям промышляют, чем по овцам. И в смысле мяса, и в смысле шкур. Их потомки давным-давно превратились в цивилизованных зажиточных канадцев. Не в хохлах дело. Дело в Ульяне.
Почитаемый ее единоверцами-духоборцами «Хоспод Бох», неожиданно явивший свое могущество в форме абсолютного (чтоб не сказать ослиного) упрямства переводчицы, явно над скромным психологом смеялся.
«Хотите рассмешить Бога, – вспомнил Макаров, – расскажите ему о своих планах». Макаров – человек православный, в меру верующий. К Господу Богу нашему Иисусу Христу – со всем уважением. Но какого лешего такую паскуду в переводчицы?!
Широкоплечая Ульяна хлопала мелкими глазками, кудахтала. Макаров делал вид, что слушает, кивал. Пробовал войти в ее подсознание и не смог. Остановился. То ли разум Ульяны, загруженный малознакомыми Макарову сигнальными установками, был слишком тернистой тропинкой к ее душе, то ли душа этой могучей русской бабы, родившейся и живущей под североамериканскими звездами, была уже не вполне русской, для Макарова непривычной и потому трудной в работе, то ли сам Макаров элементарно устал, состарился. Силы уже не те. Не первый раз замечает…
