Первый раз сбой случился пятнадцать лет назад. После смерти Наташи… Он послал жену в Индию, в турпоездку, из которой она не вернулась. Утопилась в океане. Не утонула, а именно утопилась. Малознакомой приятельнице – соседке по гостиничным номерам и автобусному сиденью – она якобы говорила, что, когда в следующий раз всей группе будут даны два часа для отдыха у океана, она в волны войдет, а назад не выйдет. Соседка и внимания не обратила: мало ли, настроение у женщины скачет. Потом, изумленная, испуганная, вспомнила. Тело Наташи в Индии и осталось. Макаров за перевоз платить не стал. Зачем? Он даже винить себя не стал, хотя четко понимал, что Наташа не просто ушла из жизни, а ушла из жизни с ним, Макаровым. Ему это было ясно не только потому, что он был ее мужем, мужем красивой, тонкой, чувственной брюнетки, наполовину армянки, послушной и мнительной, но и потому, что был он психологом.
Он упражнялся на ней. Она терпела, служила ему, как скульптору, но не моделью, а глиной. Биологической глиной. Она была ему и музой, и рабыней. Он этим наслаждался, она, ему казалось, тоже упивалась перепадавшим ей наслаждением, сладкой болью психологического мазохизма… Однако в океанскую волну вошла. Бог с ней, с Наташей. Плохо другое: после ее смерти с Макаровым все чаще случаются осечки. Он по-прежнему неплохой гипнотизер. По меньшей мере исключительно опытный. Но теперь сила его воздействия колеблется не в зависимости от его, Макарова, намерений, а в зависимости от неподвластных ему обстоятельств.
Это похоже на мужскую потенцию. Сила воли тут помочь не может, упражняйся, не упражняйся. Понимая это, Макаров лишний раз без особой надобности свой ускользающий дар не эксплуатировал. Чуть ощутит, что гипнотизм его оставил и витает где-то поодаль, ни в голос, ни во взгляд его не вливается, отступал немедленно. Отпускал ситуацию. Позволял дару отдохнуть, набраться сил. Знал, надеялся и верил: дар, стареющий вместе с ним, вернется. И дар возвращался.
Сейчас, царапаясь в каменное и упертое подсознание Ульяны, Макаров свой дар явно гнул и портил. Притуплял. Девственную плеву ее предубеждений при его теперешней слабости пробить невозможно. Значит, и не нужно. Макаров благоразумно отступил.
И тут в нем проснулся мальчишка-задира! Бесстыжий, бесстрашный и бесхребетный заводила, народный артист школы номер 95 Выборгского района города Ленинграда.
«Не догоню – так хоть согреюсь», – решил Макаров и начал над Ульяной издеваться. Беззлобно. Просто так.
– Ты совершенно права, – сказал он. – Ты меня убедила. Я не буду возвращать камеру.
– Так! – обрадовалась широкоплечая гражданка. – Хорошо!
– Но при одном условии… – Макаров опустил глаза, будто смутился. – Скажи, ты готова ради торжества истины совершить подвиг? Во славу Божию?
– Так!
– Готова или нет?
– Так готова ж…
– Хорошо! – Макаров повторил ее интонацию настолько точно, что Ульяна вздрогнула. – Знаешь ли ты, что предки твои не боялись тела свои обнажать?
Бедняжка напряглась, в уголках серых глаз сверкнула и исчезла паника.
«А ей, видимо, частенько демонстрации голых поминают», – подумал Макаров, и ему на мгновение стало Ульяну жаль. Может, не надо, может, не мучить ее?
– То я знаю! – Ульяна почти кричала. Глаза злые, на нежной шее и в монастырском V-образном декольте вспыхнули розовые пятна: прилила духоборческая кровь. – То давно было, праведно то было. И дед мой дитем с ёми ходыл. Мама говорила. И горжуся я тэм. Так. Горжуся я!
Макаров чуть не расхохотался: как же она завелась, как разозлилась! А где обещанное духоборо-толстовское непротивление злу? Им в суп плюют, а они головой качают – зря, мол. По морде плюющего не бьют. Потому как тот, плюнувший, тоже Божья тварь, по недомыслию безобразит. А эта, широкоплечая, ложкой бы крепко хватанула. И была бы права.
– Стыдыся! Старый человек, а охальник, Хосподи просты. Хошь мэнэ холой на людях высрамыты? Ты холой поди, нето камеру возвертаю? Уворую, знач? Стыдыся!
Встала и ушла. Макаров восхитился. Какой добротной и смышленой оказалась эта баба, как писал Алексей Толстой, «хороших русских кровей с цыганщинкой». В данном случае – с канадчинкой. Без разницы.
Он остался один в номере и был этим доволен. Ощутил знакомый резкий импульс. Вдохновение, внезапную и яркую потребность размышлять.
За окном стемнело, но света он зажигать не стал. Лег, не раздеваясь, на кровать поверх тощего покрывала, спихнул на пол четыре мелкие подушечки. Оставил две покрупней. Думалось хорошо. В сумерках ему всегда думалось лучше, чем днем. Шумовой фон ниже.
