– Вуаля! – повторил Макаров, как он потом выяснил, вполне к месту.
– What is the problem? – приставал смуглый граф.
Макаров молчал. Слово «problem» он узнал. Если сильно понадобится, он сможет это слово повторить. По-русски, конечно.
Продавец включил камеру. Это он так думал, что включил. Мельхиоровый трупик не подал признаков жизни. Экранчик темный, в брюшке ни звука, ни шороха, на корпусе ни единый огонек не мелькнет.
– Something wrong[21], – глубокомысленно сказал граф.
Макаров поставил ноги на ширину плеч, скрестил руки на груди. Он никого не собирался бить, просто так ему стоять удобнее. Вронский это понял, что-то громко сказал – видимо, извинился, – стал звонить по телефону. Звал кого-то на помощь. Ну-ну.
Очень скоро пришел живописнейший индус.
Черные усы, вероятно, до пояса, равно, как и черная борода, скорее всего не короче, были кокетливо и остроумно забраны в тоненькую нейлоновую сеточку. Из его же собственной стопроцентной шерсти у индуса получалась черная полумаска под подбородком и вокруг рта. «Намордник на меху», – немедленно окрестил эту красоту Макаров. Кроме намордника новоприбывший имел на голове чалму цвета застиранных голубых кальсон. На его фоне Вронский совершенно не казался экзотичным. Цыган какой-то стриженый, не больше.
Мужик в чалме широко улыбнулся, обнажив грандиозного размера зубы густого темно-коричневого цвета. Зубов было много, но стояли они как-то подозрительно вольготно, индивидуально. Каждый сам по себе. «Не зубы, а слоны!» – охнул Макаров. Ну и Канада, просто музей этнографии народов мира под открытым небом!
В сущности, так оно и есть. В Канаде этим гордятся до такой степени, что даже в конституцию внесли. «Это „канадская мозаика“ называется», – успокоил себя Макаров. Подумаешь, зубы у него большие! Кусаться-то он все равно права не имеет. Это противоречило бы Конституции.
– Хау а ю? – Чалма смотрел на Макарова черными, в черную же крапинку, глазами.
– ОБХСС, – приветливо откликнулся Макаров. И добавил громко, уверенно, звук р как виноградину катая за белою оградою зубов. – Киргуду!
– Оке-ей, – спокойно пропел Чалма и начал крутить в руках мертвую камеру.
Он ее мял, жал, ставил ей клизму электрошоком и читал над ней мантры. Камера не реагировала. Тогда Чалма принялся терзать Макарова.
– Падала камера? – выспрашивал он, гнусно улыбаясь.
Слов Макаров не понимал. Понимал интонацию и смысл. Ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди. Вместо ответа два энергичных и резко отрицательных поворота головы. С ума сошли?! Кто ж такое допустит… Чалма вздохнул и что-то сказал Вронскому. Граф достал из-под прилавка маленький черный поднос, сложил туда камеру, чек, все причиндалы и стал жестами убеждать Макарова идти обратно, откуда пришел. К дверям. Макаров ни подноса не взял, ни с места не сдвинулся. Думал даже зевнуть пошире, пусть бы басурманы и на его зубы глянули, но не решился.
– Кастрома сезис, кастрома сезис! – лепетал бедный граф, но Макаров не шелохнулся.
При чем тут, на фиг, Кострома? А «сезис» что значит? Сизифов труд, что ли? Вовсе не Сизифов. Пусть зубастый деньги вернет, может, тогда Макаров и не будет вышестоящему начальству жаловаться. А не вернете денег – горько пожалеете. Григорий Александрыч в гневе страшен. Пасть порвет, моргалы выколет и в угол поставит.
Вронский суетился вокруг него с подносом, Чалма смотрел изумленно, но не испуганно. Макаров широко и фальшиво зевнул. Справа внизу, он знал, не могла не сверкнуть громадная советских времен металлическая пломба. Чалма зевнул в ответ, Вронский застыл с подносом.
– Ме-нед-жер, – сказал Чалма и простер правую руку в сторону входных дверей.
Тут только до Макарова дошло, чего от него хотят. Его вместе с подносом к менеджеру посылают! Так бы сразу и сказали. Конечно, к менеджеру! Без менеджера, как без пол-литры, в хорошем деле не разберешься.
«Менеджер» в Канаде так же, как и в России, понятие растяжимое. Может быть мульти-шмульти миллионер – образованный, вспыльчивый, талантливый, но побочный сын Дональда Трампа на управленческой должности. Может быть и вскормленная на велфер безликая особь как мужского, так и женского пола, упивающаяся властью над четырьмя едва говорящими по-английски и свежими, как утренняя роса, иммигрантами, принятыми на должность полу-уборщиков и полураскладчиков товаров по полкам. Они трясутся от мысли, что и эту работенку могут с легкостью потерять, если прогневают людоеда-менеджера.
В данном случае менеджером была особь женского пола со всеми первичными признаками половой принадлежности и людоедского нрава. На груди у особи, там, куда прикалывают ордена, красовалась золотистая и умеренного размера бляшка.
«Linda», – значилось на бляшке.
– Здравствуйте, Линда, – спокойно сказал Макаров.
– Hi, how are you?[22] – откликнулась Линда. И все. С концами.
