Когда ничего не осталось, я открыла мусорное ведро. Не то, чтобы Кендра и Даррен ругают меня за ночные перекусы. Но это была последняя упаковка сырных начос, которые обожает Хадсон. Не хочу, чтобы меня приняли за воровку. Скомканную упаковку засунула поглубже в ведро и сверху аккуратно положила еще мусор, но вдруг я увидела что-то коричневое. И пушистое.
Отодвинула пару оберток и пустую упаковку из-под молока – теперь видно.
Чомперс.
Его тело безжизненно, голова вывернута под странным углом.
Не желая разбудить весь дом, я сдержала крик; борясь с тошнотой, завернула его в бумажное полотенце и сказав несколько слов («Прости, малыш»), похоронила в мусорном баке на улице.
На следующее утро я поговорила с Хадсоном. Он понятия не имеет, как хомяк там оказался. Странно. Он ведь туда попал не сам по себе. Хомяки не забираются в мусорки и не умирают просто так. Сказать Даррену, что я нашла беглеца, у меня не хватило смелости.
Единственный, кому рассказала, был Мак. Он меня успокоил, мол, волноваться не стоит. Должно быть, в порыве эмоций Хадсон слишком сильно сжал хомяка. Или выпустил из клетки, а потом случайно на него наступил. Нелепая случайность, не более. Хадсон боится признаться, вот и все.
Мак меня успокоил. Но что если он ошибается? Что если Хадсон взял и убил Чомперса? Что если это был звоночек, на который мне стоило обратить внимание?
Боже мой, снова я к этому вернулась! Снова меня засасывает в эту пучину. Что со мной не так? Может паранойя сопутствовать Альцгеймеру? Спрошу об этом доктора.
Открываю дверцу – на кухню влетает Боуи. По тому, как сильно виляет хвостом, понимаю: рад. Ничего не сказав Хадсону, поднимаюсь в спальню, следом за мной бежит верный пес.
Колбасная нарезка закончилась. Недовольно смотрю на сэндвич, который теперь не собрать до конца. Сыр, листья салата, майонез, хлеб. А вот колбасы нет. Обыскала весь холодильник. Закончилась. Хадсон, стало быть, съел всю пачку.
«Этот парень съест нас, а потом и наш дом», – поговаривал Даррен, когда Хадсон был подростком.
Глядя на куцый сэндвич, уговорила себя перекусить тем, что есть. Откусив, думаю, куда пошел Хадсон. Когда вернулась с утренней прогулки, его уже не было. Сегодня суббота, так что вряд ли он работает.
Откусила еще, вкус сэндвича вдруг перенес меня в детство. Моя семья жила скромно, мама часто готовила простенькие сэндвичи с сыром. Представляю ее на нашей старой кухне у столешницы: достает из шуршащего целлофана кусочки белого хлеба. Мои дети и представить себе не могут, каково это – расти в бедности. Несмотря на бесконечные жалобы, что мы как-то не так их воспитывали, они никогда ни в чем не нуждались.
Знаю, что я не Лесли и не Бет. Так и не вжилась в роль матери.
Я не из тех девочек, что все детство мечтают, как бы выйти замуж и родить детей. Я мечтала стать известной. Выступать на Бродвее. Быть солисткой в популярной группе. Вот к чему я стремилась.
Быть в свете прожекторов, сочинять музыку и петь в свое удовольствие. Я совсем не думала о семье. Будь она большая или маленькая. Об этом мечтал Даррен. Благодаря ему у нас двое детей.
Благодаря мне их двое, а не больше.
Моя мать была домохозяйкой. Заботилась о нас с отцом. При одном только взгляде на нее я чесалась, не хватало воздуха. Целыми днями она занималась уборкой. Следила, чтобы мы с отцом были счастливы. Вечера проводила на кухне: готовила и убирала. По субботам гладила все папины рубашки и брюки. По воскресеньям готовила еду на неделю. И, похоже, все ее устраивало. Тогда я думала: будь у меня такая жизнь, я бы покрылась пылью и умерла.
Потом я встретила Даррена. Нам было по семнадцать. Я пела на свадьбе у друзей семьи. «Все, чего я прошу» из «Призрака оперы» под аккомпанемент струнного квартета. До сих пор помню, что на мне было платье цвета морской волны, туфли в тон. Я чувствовала себя такой взрослой.
Даррен подошел ко мне на церемонии. Выглядел он прекрасно: темные волнистые волосы почти доставали до воротника рубашки, огромные карие глаза. Не красавчик, каких в школе было пруд пруди, – на носу забавная горбинка. Но в отличие от них, в нем чувствовалась искренность. Спокойствие. Очаровательная улыбка. Впервые я увидела его в черных брюках, рубашке, одна рука в кармане.
– У тебя удивительный голос, – сказал он.
Лучшего комплимента не придумать. Многие парни говорили, что я милая, – мне было все равно. Мой отец говорил матери, какая она милая, и снисходительно гладил по голове. Он мило гулял с ней под руку, а она мило о нем заботилась. Хоть бы раз назвал ее умной или талантливой! Она была творческой натурой – и он даже об этом не знал. Как-то раз в ящике со старьем я нашла ее наброски.
«Да, пустяки, – махнула мама рукой, в ответ на мое любопытство. – Увлекалась на досуге».
Но я видела, что это не пустяки. У нее хорошо получалось.
Слишком хорошо. Ей бы заниматься собой, а не ублажать отцовы прихоти.
