Сашка вначале хотел объяснить, что, по его мнению, война кончилась, и скоро батька придёт, но тревога и суета взрослых передались и ему, и он тоже стал помогать складывать вещи. Как только сборы были закончены, они вышли на улицу, мама с чемоданом, бабушка с мешком за спиной, Надя со своим узелком, а Сашка в зимнем пальто и шапке и с деревянной машиной в руках. Возле калитки они обернулись попрощаться с домом, но тут услышали звук мотоциклетного мотора. По дороге, со стороны, противоположной той, где громыхали артиллерийские разрывы, в село въезжали штук пять мотоциклов с колясками, на которых были установлены пулемёты, хищно рыскавшие стволами по домам и встречным жителям.
– Быстрее в дом! – заволновалась мама.
Они сидели в доме на полу, вслушиваясь в звуки снаружи, боясь даже высунуться посмотреть в окно. Мотоциклисты ездили туда-сюда, потом звук их двигателей стих. А через час на крыльце раздался стук сапог, дверь распахнулась, и в дом вошли автоматчики. Мельком взглянув на сидящих на полу людей, они обыскали все углы, заглянули в подпол, что-то сказали по-своему и ушли.
– Кажется, они сказали, чтобы мы сидели здесь, – перевела бледная Надя.
Уже стемнело, когда к дому подъехал автомобиль и, не стучась, вошли солдаты, несущие чемоданы и корзины. Они что-то сказали, показывая на дверь, и всё повторяли: «Шнеле! Шнеле!» Испуганные жильцы вышли на крыльцо. Им навстречу поднимался стройный немецкий офицер. Увидев русских, он остановился, внимательно поглядев вначале на Сашкину маму, потом на бабушку, затем наклонился к Наде, взял её пальцами за подбородок и повертел туда-сюда, следом повторил то же самое с Сашкой. Пальцы его были холодными, и от них пахло духами, а серые глаза смотрели без выражения.
– Warum haben die Russen solche schmutzigen Kinder?[1] – ни к кому не обращаясь, произнёс он и вошёл в дом, а они остались стоять на улице.
Было уже совсем темно, порывами дул холодный осенний ветер. Сашка стал замерзать, стоявшая рядом Надя шмыгала носом. Никто не знал, что делать, а самовольно, без команды, идти куда-то они боялись. Солдаты сновали то за дровами, то к колодцу за водой, а один с автоматом на животе сидел на пеньке неподалеку, это, видимо, был часовой. На них никто не обращал внимания. Потом всё стихло, и было слышно, как в доме заиграл патефон. Наконец на крыльцо в распахнутом кителе, с сигаретой, зажатой в пальцах, вышел офицер. Затянувшись, он завертел головой, всматриваясь в силуэты соседних домов и вдруг увидел бывших жильцов. Что-то неразборчиво пробормотав, он выбросил сигарету и скрылся в доме. А вскоре оттуда вышел солдат, нашёл взглядом русских и подозвал пальцем к себе.
– Geht dahin. Dort werdet ihr schlafen[2], – прошепелявил он, показывая на хлев.
– Что? – переспросила испуганная мама. – Я не понимаю…
– Dort werdet ihr schlafen, – повторил немец и ушёл, громко хлопнув дверью.
– Вроде в хлев нам идти надо, – стуча зубами, не то от холода, не то от страха, сказала Надя.
Хлев давно стоял пустой. Раньше Сашкин дед держал там корову, но ещё до Сашки не стало деда, а два года назад околела и корова, с тех пор животину не заводили. На земляном полу кое-где лежала старая солома, крыша была крыта дранкой, и через щели в ясную погоду можно было видеть звёзды. Дверь скрипнула, закрываясь за ними. В темноте все остановились в нерешительности.
– Ну, шо делать-то? – нарушила молчание бабушка.
– Делать-то нечего, будем устраиваться, – вздохнув, сказала мамка. – Ты, Сашка, натащи соломы побольше в тот угол. А вы, – повернулась она к бабке и Наде, – вытряхивайте вещички свои, часть на пол постелем, остальным накроемся. Вместе не замёрзнем, а завтра – глядишь, чего и придумаем.
Сашка собрал с пола остатки соломы пополам с грязью и накидал её в угол, где получилось жиденькое ложе. Мама постелила кофточки и ещё какое-то тряпьё, а когда все улеглись, накрыла всех двумя платками. Детей положили в серёдку, а бабушка с матерью легли по бокам. Бабушка долго что-то бормотала, должно быть молилась, мамка лежала молча и смотрела в потолок. Надя почти сразу повернулась на бок и засопела, а Сашка долго ворочался, а потом как-то незаметно заснул.