Он летел как будто по воздуху, не чувствуя земли. Мир перестал существовать, сузившись до одной точки – маленькой девочки и огромного пса над ней. Собака, услышав крик, отвлеклась от своей жертвы и подняла морду, всю вымазанную алой кровью. Пёс, идущий сзади колонны, зарычал, натянув поводок, рука фашиста уже потянулась к карабину, чтобы дать ему свободу, но в этот момент первый конвоир, как будто во сне, когда все движения кажутся замедленными, передёрнул затвор автомата, повернулся к бегущему Сашке, одновременно поднимая к нему дуло, и нажал на спусковой крючок. Автомат коротко выплюнул пламя, и Сашку обожгло в живот и грудь. Его остановило и развернуло на месте, опрокинув на землю. Резкая боль пронзила всё тело, но почти сразу она стала уходить, просачиваясь с кровью в песок дороги. Сашкино лицо, искажённое судорогой боли, разгладилось, глаза смотрели спокойно и застыли открытыми. Осенний день уходил, или это Сашка его покидал, увидев последнее в своей жизни – синее небо и облака на нём, которые на этот раз превращались в ангелов. И как будто эхо, чей-то голос позвал его: «Не бойся. Пойдём со мной…»
Он уже не видел, как колонна выдохнула и вдруг смяла своих конвоиров, отнимая у них оружие, стреляя в упор и в фашистов, и в скулящих собак. Тёмная масса военнопленных расползалась по лесу. Свистел в свисток впереди шагавший автоматчик, но вскоре и он замолчал, скошенный короткой очередью.
Через три минуты на дороге остались лежать около десяти наших пленных и несколько немецких солдат, так и не выпустивших из остывающих рук поводки от уже мёртвых собак. А в стороне лежала девочка с неестественно вывернутой шеей, чуть поодаль – мальчик, и между ними – окровавленная собака. По небу неслись облака, а в лесу, как ни в чём не бывало, отсчитывала чьи-то дни кукушка.
Не спится. Промозглый осенний ветер пробирает до костей, но всё же хорошо одному стоять ночью, на свежем воздухе. Позади тёмный барак, со всех сторон подсвеченный периметр охранной зоны, но здесь, где я, – островок настоящей ночи. Если смотреть прямо вверх, то в ясную погоду можно увидеть звёзды. Сегодня их нет, и только там, где ворота в промзону, одинокий фонарь, дающий немного белого света. Вторая смена уже пришла, пошумела и разлеглась спать. Через час подъём, пятнадцать минут на раскачку, потом зарядка на плацу, время на умывание, завтрак и построение.
Пятый год одно и то же, всё строго по расписанию. Неспешно, по чуть-чуть меняются люди – одних привозят, другие уходят. Но зона не меняется, раз и навсегда отлаженный механизм не даёт сбоев. За пять лет я видел два убийства, одно самоубийство, но это всё предусмотрено, было учтено при его регулировании. Карантин, барак, распределение на работы, не хочешь работать – СУС, выходной по воскресениям, и когда-то, пока ещё не разглядеть, – освобождение. Что ещё… ах да, передачки раз в три месяца, свиданка, одна длительная, одна короткая в тот же период. Но ездить и передавать некому, а посему – да здравствует столовка, с горелым комбижиром, промороженной картошкой и кашей как бы на молоке, но больше на воде.
Я не жалуюсь. Это мой путь, мои ошибки. Жить можно везде, а как по мне, то неплохо вроде устроился. Работаю в раскройке. Для тех, кто не в курсе, это большой плюс. Зона живёт или передачками или «маклей» – когда умельцы делают что-то на заказ за «чай-курить». То, что выдают на карантине, носить невозможно. Роба пошита вкривь и вкось, сидит мешком, а ромбовидная фуфайка не согреет даже при минус пяти. Поэтому швейки (цеха) работают в двойном режиме – кое-как дотянуть до нормы-выработки и успеть «смаклевать», пошить кому феску, кому фуфайку, а кому ещё что. А материал у меня, больше негде.
Друзей здесь ни у кого нет. Есть знакомые, с кем общаются, ломают хлеб – сообща прожить всегда легче. Но я-то знаю, что это не дружба. После освобождения всё пропадает, люди исчезают в той, привычной им жизни, стараясь забыть эту. Исключения только, когда воровская натура сводит, по необходимости, но это не дружба, уж конечно.
Так что здесь всё временно. Не по-настоящему, как-бы понарошку. А поэтому и жить можно не взаправду, а вроде черновика, который никто не увидит. И многие так и живут, по принципу выживания, руководствуясь одним правилом – мне нужнее. И доброты нет, так как она за слабость. И хата – всегда с краю. Здесь многое хорошее в людях затаилось до времени, до «лучших времён», как говорится. «Лучшие», это, наверное, когда добро уместно, ожидаемо, логично. Тут другая среда, в ней лучше прорастают злость и равнодушие, по той простой причине, что эти чувства помогают выжить. И логичнее пройти мимо, чем вмешаться и разделить проблемы, их и без того хватает.