А не хватает здесь одного – одиночества. Всегда кто-то рядом, всегда ты на виду. Спрятаться негде. Поэтому я взял себе за правило вставать за час до подъёма и гулять, вдыхая утренний воздух. В это время я один. Особенно поздней осенью и зимой, когда светает поздно и темнота закрывает меня ото всех ненужных взглядов, и даже «вертухаи» на вышке меня не видят. В такие минуты я защищён ночью. А тусклая лампочка над крыльцом барака и бледный фонарь чуть в стороне не помеха для неё.
Фонарь, небольшое пятно света под ним и нечёткие очертания «локалки» и рядом растущей берёзы всегда привлекали моё внимание. Его неяркий, холодный свет не рассеивал темноту, а сгущал её за пределами круга, не разгонял, а усугублял одиночество. Недавно пришла мысль: всегда, всю мою жизнь, где бы я ни жил, был такой фонарь. Его белый, неяркий свет сопровождал меня всюду.
Первый раз попав в тюрьму, когда меня на второй день «подняли со сборки» в хату, я разместился на верхнем шконаре. Людей было много, на двадцать мест почти шестьдесят человек, спали в три смены. Разница, день-ночь, почти не ощущалась, всегда горели лампочки дневного света и не смолкал гул голосов. От сигаретного дыма было почти ничего не видно, когда открывались «тормоза», он клубами вырывался на «продол». Через какое-то время меня поставили отвечать за «дорогу», и тогда мне приходилось часто залезать на «решку» (окно). Тогда ещё в тюрьмах не было стекол, а были так называемые «реснички» – стальные жалюзи, пластины в которых имели наклон вверх, так чтобы видно было только небо. Две «реснички» были разогнуты, и был виден кусочек тюремного двора, и там был тот же фонарь, светивший белым, неживым светом. Залезая принять или отослать «маляву» или груз, я подолгу задерживался, как заворожённый смотрел туда, где день и ночь по-прежнему сменяли друг друга и в ночи зажигался старый фонарь. И мысли мои уносились далеко из маленькой, пропитанной никотином камеры, в детство. Но и там были решётки на окнах детского дома.
Все мои немногочисленные воспоминания о детстве начинались с раскачивающейся лампочки над входом в детский дом. Её свет было видно из нашей спальни на втором этаже старого, ещё царской постройки, здания. Штор не было нигде, кроме кабинета директора, и скачущий свет играл тенями на наших стенах каждый вечер, иногда к нему добавлялась луна.
Я часто убегал, не в город, как все остальные, не далеко, а для того, чтобы остаться одному. Было укромное убежище, где можно было побыть в одиночестве. Буквально в километре от детского дома проходила железная дорога, а над ней нависал большой холм с частично осыпавшимся склоном, как раз над железнодорожным полотном. Земля осыпалась таким образом, что наверху получилось нечто вроде козырька, под которым я и обосновал себе убежище. Этот козырёк спасал меня от чужих взглядов и от дождя. Мимо громыхали товарняки, стрелой проносились скорые, совсем другая жизнь, к которой я немножечко был причастен в такие мгновения.
Родителей я не помнил, почему попал в детский дом – не знал. В моих фантазиях они каждый раз были разными, то серьёзными военными, погибшими при выполнении задания, то секретными учёными, вынужденными отказаться от меня из-за своей работы. Однажды за свои фантазии я был сильно бит. Мы, всем детским домом, были в городе; не помню, что на меня нашло, но я всем сказал, что знаю, где мои родители и готов показать. Все были заинтригованы. Я и старшие улизнули из-под внимания воспитателей и оказались на кладбище. После двадцатиминутной прогулки мне на глаза попались две могилки с крестами и нечитаемыми надписями. Я рассказал историю, как когда я был совсем ещё маленьким, мы жили неподалёку, у нас была машина, на которой мы ездили на дачу. И в одну из поездок попали в аварию, где погибли мама и папа. Наверное, я был очень убедителен, но даже те, кто изначально относился к моим словам со скептицизмом, прониклись. После этого весь дом узнал эту историю. Многие помнили своих родителей – их изъяли из семей уже в зрелом возрасте, но были и такие, как я, не помнящие родства. Такие расспрашивали меня, желая узнать подробности, а я придумывал разные истории. Мне даже стало казаться, что это и правда мои родители, и я стал бегать на кладбище навещать эти могилки. Мне казалось, что я помню прикосновение маминых рук к себе, и папин голос иногда звучал в моей голове, рассказывая что-то интересное.
Конечно же, мой обман вскрылся, и я получил по полной, причём сильнее били те, кто поверил мне…