Дорога заняла почти полтора часа. Дом кирпичный, с высокими потолками, такие строили в период между сталинской и хрущевской эпохами. Нашёл подъезд, приложил электронный ключ, прикинул этаж и вызвал лифт. Перед дверью долго давил звонок, но её никто не открыл. Тогда достал ключи и отворил замок сам.
Однушка. Спёртый воздух непроветриваемого помещения. С порога понятно, что жил один. Небольшой коридор, на вешалке старомодное пальто и дешёвая куртка. Под ногами паркет с облезлым лаком. На стенах ещё советские невзрачные обои. Направо – кухня, газовая плита, холодильник «Саратов», маленький стол и две табуретки. На столе чашка с недопитым, уже покрывшимся плесенью чаем и крошки. Над столом репродукция какой-то картины.
Затем прошёл в комнату. Диван со скомканной простынёй и валяющимся на полу одеялом. Видимо, забирали по скорой, ночью. У стены два шкафа: один – под одежду, другой – с книгами. Возле окна рабочий стол, старый, видимо, из ореха. На стене над кроватью – три фотографии. На одной молодой мужчина и девушка, несомненно, это их мать. На второй фотографии тот же мужчина, только уже старше, их мать и двое детей, мальчик и девочка, он и Ирина. На третьей – маленький мальчик и взрослая женщина, видимо, маленький отец со своей мамой.
Виктор сел на стул перед столом, не в силах оторвать взгляд от фотографий. Было больно. Он ничего не знал об отце, у них было не принято вспоминать о нём, мать не любила этих разговоров. А он, оказывается, каждый день видел эти фотографии, храня память о тех годах. Фотографий самых разных может быть сотни, но на стену человек не повесит всякую ерунду, только важное.
Виктор встал и стал открывать поочередно дверцы шкафов. В одном, как и следовало ожидать, только одежда: брюки, старенький, но опрятный костюм, плащ, на полках несколько футболок и свитер, носки и нижнее белье. В книжном шкафу на верхних полках обнаружил фотоальбом, смотреть не стал, отложил на стол. А в дальнем углу лежала коробка из-под конфет, перетянутая резинкой. Там оказались документы, несколько благодарностей инженеру Синицыну, трудовая книжка: места работы – завод «Фрезер», потом какая-то лаборатория и вновь завод «Фрезер». Партийный билет, книжка для отметок по сдаче членских взносов, удостоверение дружинника, удостоверение к значку «Отличник труда». Два старых, затёртых свидетельства о рождении: на Ермакову Дарью Никифоровну 11.07.1922 года рождения, уроженку села Лучистое Рассказовского уезда Тамбовской губернии, и на Синицына Максима Семёновича 20.03.1920 года рождения, уроженца Москвы. В самом низу лежал бланк похоронки на Синицына М.С. от 1942 года.
Убрав всё обратно, он перетянул коробочку резинкой и положил на полочку перед входом, чтобы не забыть. Взял фотоальбом и пришёл на кухню. Несколько раз звонила жена, но сбросил, написав, что перезвонит. Взял с плиты металлический чайник, сполоснул под раковиной и поставил греться на газовую конфорку. Нашёл чистую чашку и чай в пакетиках.
Пока чай закипал, взял телефон и набрал сестре:
– Не поздно? Не спишь?
– Не сплю. Уроки с младшим делаю. Ты как?
– Нормально. Я сейчас у отца дома.
– Как это? А!.. Сообразила. И что там?
– Представляешь, он всю жизнь, как с матерью развёлся, один жил. Ну, по крайней мере, другой семьи у него не было. А на стенах у него наши фотографии!
Ирина долго молчала.
– И что?..
– Да ничего. Просто очень одинокий человек, жил воспоминаниями о нас. А мы даже думать о нем не думали.
Она вновь помолчала:
– Знаешь, когда ты у морга меня спрашивал, помню ли я отца, я тебя обманула. Я очень хорошо запомнила один день, перед самым их разводом. Он тогда повёл нас в кино, что-то детское и весёлое, я не запомнила. А не запомнила потому, что весь сеанс подглядывала за ним, а он гладил нас по головкам и плакал. А после кино делал вид, что всё в порядке, покупал нам мороженое, катал на аттракционах. А когда привёл нас домой, в квартиру не зашёл. Ты был маленьким, устал и не обратил внимания, а я уже всё понимала…
Они оба молчали.
– Чего молчишь? – наконец спросил Виктор.
– Чего-чего – плачу!
– Хочешь, приезжай.
Ирина ответила, чуть помедлив:
– Не хочу. И ты езжай домой, нечего душу рвать. Всё было так, как было, ничего уже не воротишь.
– Ладно. Хорошо.
Виктор положил трубку.