Вон на балконе женщина вешает бельё – простыни, наволочки, детские распашонки. Каждый вечер она снимает высохшее и вешает постиранное. Наверное, много детей, интересно, когда же она отдыхает? А вот в том окошке постоянно видно бабушку. Она и днём и вечером сидит и смотрит в него, как в телевизор. Если она с такого расстояния различает лица, то помнит их наизусть. У неё маленькая квартирка, всего два окошка, кухня и комната. Вечерами я вижу её за столиком с чашкой чая, сгорбленная, она подолгу цедит из одной кружки, гостей я у неё никогда не наблюдал. На самом верхнем этаже есть окошко, где каждый вечер за кухонным столом собирается вся семья: мама, папа, двое детей и дедушка.
С приходом ночи все звуки стихают. Редко прошелестит шинами запозднившаяся машина. Окна постепенно гаснут. Кое-где теплятся ещё огоньки ночников, но вскоре не выдерживают и они. Лишь одно окно, на седьмом этаже, никогда не гаснет. Там живёт пожилой мужчина, скорее даже дедушка. Его окно горит почти до утра. Шторы всегда открыты, и я вижу его за письменным столом, в облаках сигаретного дыма, иногда он выходит на балкон, опирается на перила, и смотрит на звёзды. Про себя я называю его Писатель.
Эту крышу я открыл для себя полгода назад. Мне тогда было очень плохо, и ноги сами привели меня сюда. Я долго тогда сидел на краю и вспоминал. Пожалел, что нет с собой бумаги, захотелось вдруг написать письмо. Я не думал о том, кто его прочитает, наверное, это бы был какой-нибудь уставший следователь, которого вечером заставили выехать на труп самоубийцы. В моём воображении он был хоть и уставшим, но добрым, и, прочитав письмо, он был бы потрясён. Он бы показал письмо начальству, и те бы вызвали телевидение, возбудили бы уголовное дело. Хоронить меня пришёл бы весь город. И люди вздыхали бы – как жаль, оказывается, рядом с ними жил Человек, а они не разглядели, не помогли, но теперь-то они будут жить по-другому. По-человечески.
Так мне казалось. И я стал думать: о чём же написать, чтобы глаза у людей открылись, чтобы мир перевернулся? Про маму, которая в пять лет заставляла меня просить милостыню, а потом напивалась и забывала про меня на несколько дней? Про интернат, куда меня передали в восемь лет и где старшие по ночам избивали младших, а директор пил водку и закрывал на всё глаза? Или как потом, когда интернат закрыли, меня и ещё пятерых перевели в детский дом, и мы, уже умеющие пить и курить, подмяли под себя всю пацанву? О том, как мы, нанюхавшись клея, избили мужика из соседнего дома, который часто приглашал в гости наших девочек? А один раз почувствовав кровь, мы били его всегда, пока он не съехал. И нас били, ребята постарше из других группировок. Один раз меня избили так сильно, что я сутки валялся в кустах, не в силах даже ползти, лишь еле слышно стонал и в полубреду молил незнакомого мне до этого Бога. Меня нашли и вылечили.
Обо всём этом я и хотел написать, а ещё о том, что мама никогда не приезжала ко мне в детский дом. И мои родственники, когда я нашёл их в социальных сетях, даже не вспомнили меня. О директоре интерната, который спокойно мог зайти в младшую группу и обматерить ребёнка, который не заснул вовремя. Но это уже сентиментальности всякие. До этого нет никакого дела никому. Так нас научила жизнь, всё только внутри, ни грамма наружу.
Письмо я так и не написал и с крыши не спрыгнул. Но с тех пор стал часто приходить сюда. За всю жизнь одиночество было роскошью, а тут я глотал его ложками. Люди из дома напротив стали моей семьёй. Я переживал, когда где-то ругались. Радовался за семью, сидящую за общим обеденным столом. Рассказывал истории одинокой бабушке и читал рассказы, которые писал мужчина на седьмом этаже. Когда становилось грустно, представлял за синими шторами девочку, ту, которая одна сможет понять меня. Ту единственную, которой я расскажу всё, всё, ничего не скрывая, и которая будет слушать меня и гладить по голове. А вечерами мы будем пить чай с её родителями. И на свой день рождения я обязательно приглашу ту бабушку и Писателя. Когда у нас родится мальчик, мы будем вместе ходить гулять, будем радоваться первому его слову, первой оценке, первым успехам. Когда он вырастет, я поведу его на кладбище, к его бабушке, которую он никогда не видел. Я скажу ему, что она очень сильно болела. Иначе бы она никогда меня не забыла, ведь не может же мама забыть своего сына!