Чай закипел. Взявшись прожжённой во многих местах хваталкой за ручку, налил в чашку. Пока чай остывал, открыл альбом. На первых страницах молодой человек и женщина, которую он видел на фото в комнате. Дедушка и бабушка. Потом маленькая, совсем крохотная фотография дедушки в красноармейской форме на тёмном фоне. Несколько фото бабушки, одно – в точности как то, которое на стене, только меньше размером. А потом были карточки с маленьким отцом. Вот он годовалый на кроватке, вот он возле окна, крест-накрест перечёркнутом полосками бумаги. А на этой ему лет двенадцать, бритый затылок и чёлка – кажется, эта причёска называлась не то «бокс», не то «полубокс». Вот он уже юноша, в армейской форме, внизу год – 1960-й. 1964 год – среди группы юношей и девушек на фоне гор в середине угадывается отец. В юной и стройной улыбающейся девушке, которую обнимал весёлый отец, Виктор не сразу узнал свою мать, которую последние лет двадцать помнил тучной и сварливой. Свадьба: серьёзный отец и чуть испуганная мать, со смешной причёской, а позади много гостей, и все улыбаются.
А потом пошли детские фото. Карапуз в разных позах и интерьерах, на оборотах подписи: «Ира – 1 месяц», «Ира – три месяца», «Ира – нам полгодика», годик, полтора, два; одна, на руках отца и матери, с серьёзным видом сидит на шее отца в парке. И точно такой же карапуз, только надпись на оборотной стороне: «Витя – 1,5 месяца». С ним фотографий меньше. Потом штук десять семейных: он на руках отца, Ира держит за руку мать, позади старый бревенчатый дом; уже оба стоят, он с отцом, Ира всё так же с матерью, позади – подъезд их дома, где сейчас живёт Ирина, и так далее. Следующее фото сделано через большой перерыв: отец, лет ему уже сорок, на работе, чего-то чертит. Потом несколько официальных фотографий, 9/12 и 4/6, видимо, делались для документов, но оказались лишними. Одну отложил для таблички на могилу, если решат делать памятник.
Самая последняя в альбоме фотография лежала отдельно, не вставленная в кармашек. Изображение было мутным, и Виктор вначале отложил фото, не рассматривая. Но что-то заставило его посмотреть фотографию ещё раз. Пристально вглядываясь, он в здании на заднем плане узнал школу, где учился он и Ирина. А перед зданием были дети, но фокус был нечёткий, и лиц было невозможно разобрать, однако его внимание привлекла пара – мальчик и девочка, держащиеся за руки. Девочка была повыше, мальчик – пониже. Очень было похоже на брата и сестру.
Чай уже давно остыл, а Виктор сидел на табуретке, опершись локтями о стол, и смотрел в окно, за которым светом и тенью от фонарей играли деревья, перебирая листвой под лёгкий ветерок. Было странно думать, что вот так случайно он прикоснулся к жизни неизвестного ему, но любящего его человека. Прикоснулся тогда, когда поздно говорить слова, тогда, когда нужда в этом прикосновении осталась только у него. Он написал жене, что будет утром, а сам сидел, погрузившись в атмосферу одиночества, в которой жил его отец. Он впитывал остатки его тепла, которые хранили его вещи и эта маленькая квартирка. Он познавал заново свою жизнь, погрузившись в чёрно-белые воспоминания фотоальбома.
Отец, спасибо, что ты жил и что любил нас! Мы, ничего не зная о тебе и твоей любви, наверняка чувствовали её, и она спасала нас, тоже наверняка. Я ничего не знаю о твоей жизни, но точно знаю о твоей огромной любви ко мне, она останется во мне до самой моей смерти и, может быть, чуть-чуть до смерти моих детей.
Прости меня, отец…
Тысячи, нет, десятки тысяч раз мы покидали свой дом и возвращались вновь. Эта повседневность ничего не значит в нашей жизни: механика движений, доведённая до уровня неосознанной привычки, – обуться, повернуть защёлку, открыть дверь, выйти, захлопнуть и закрыть дверь. Два мира, внутри и снаружи, ждут нас ежедневно, соединяясь необходимостью спать, работать и ходить в магазин.
Но иногда знакомый ритуал вдруг становится важным, каждая деталь неожиданно приобретает смысл. Такое бывает, когда впереди вас ждёт не путь к метро и не дача на выходные, а пропасть разлуки. Как сосна скрипит и стонет, когда ветер вырывает её с корнем и бросает наземь засыхать, так и человек вырывает свои корни с мясом воспоминаний и пережитых чувств, оставляя свой мир и уходя, надолго или навсегда.