Последний солнечный отблеск растаял на горизонте. Город заснул, уснул и я… Во сне я сидел на краю крыши и писал письмо. Неожиданно порыв ветра вырвал из рук бумагу и понёс к реке. Я попытался схватить листок, не удержался и сорвался. Медленно проплывали этажи. Большая семья за столом ужинала; увидев меня, они стали приветливо махать мне. Женщина на балконе перестала развешивать бельё и грустно посмотрела на меня. Писатель отвлёкся от своих бумаг и подмигнул мне. Одинокая бабушка всё так же сидела у окошка. Увидев меня, оживилась и стала что-то говорить, но через стекло слышно не было. Я старался сквозь синие шторы разглядеть лицо той единственной, что была предназначена мне, но в плотной ткани не было даже щели. Я старался ухватиться за подоконник, но пальцы соскакивали, я кричал, но ветер уносил слова прочь. Ничто не могло разбудить ночной город…
Я с трудом влез в переполненный троллейбус, приложил к турникету карточку и протиснулся в середину салона.
– Садитесь, пожалуйста! – уступила мне место молодая светловолосая девушка.
– Спасибо!
Движение было медленным, только трогались, как тут же приходилось останавливаться. Форточек в салоне конструкцией предусмотрено не было, вместо них работал кондиционер, однако солнце прогревало салон сильнее, чем он его остужал, и все изнывали от жары и духоты.
– Эти пробки здесь навечно, – пробубнила полная пожилая женщина, сидящая рядом со мной.
Было непонятно, что она подразумевает под словом «здесь», именно это место на шоссе Энтузиастов или весь город целиком. Уточнять я, конечно, не стал.
Рывками мы продирались сквозь затор, легковушки в попытке проскользнуть вперёд хоть на полметра лезли под колёса, и один раз водителю пришлось слишком резко нажать на тормоз, так, что в салоне послышался недовольный гул. Уступившая мне место девушка со светлыми волосами, державшая в обеих руках полиэтиленовые пакеты, чуть не упала.
– Давайте их сюда, – предложил я.
– Ну что вы, – попыталась она отказаться.
– Давайте, давайте. Мне не тяжело, поставлю на колени, а вы освободите руки, чтобы держаться.
Девушка поблагодарила и передала мне пакеты. В одном, судя по всему, были вещи, а в другом, к моему удивлению, книги. Стараясь сделать это незаметно, я чуть приоткрыл пакет с книгами, совсем немного, так, чтобы хватило увидеть старые, потрёпанные корешки, на одном из которых я прочитал: «Три мушкетера».
– Тётя ремонт делает, вещи кое-какие передала, а книги хотела выбросить, но я не дала.
Я смутился. Оказывается, моё бескультурное любопытство не осталось незамеченным.
– Извините! Просто нечасто встретишь молодёжь с полным пакетом книг. Можно мне посмотреть?
– Конечно, – разрешила она.
Уже легально я достал толстую, в старом переплёте, с выцветшей бордовой обложкой книгу Александра Дюма. Это была книга из моего детства. Открыв обложку и перелистнув пустой лист, прочитал: «Госкомиздат. Москва, 1935 год». Когда-то я знал наизусть её содержание, где и какая иллюстрация, между какими листами вложена засохшая ромашка, на какой странице пятно от капнувшего варенья. Открыв наугад и перевернув несколько листов, я открыл 252-ю страницу, пятно было здесь, я точно помню, в левом нижнем углу чёрно-белой иллюстрации. Но это, конечно, была другая книжка, на пожелтевшей странице никаких пятен не было.
Голова закружилась, и я откинулся на спинку кресла.
– Вам плохо? – спросила девушка.
– Нормально. Жарко просто…
В это время троллейбус вполз в тень железнодорожного путепровода и остановился. Над головой раздался шум, всё загрохотало – по мосту шёл поезд.
Раньше путепровода не было, а в этом месте был железнодорожный переезд, с будкой смотрителя и деревянными шлагбаумами. Редкое движение по шоссе останавливалось, когда раздавался предупреждающий звон и опускались полосатые перекладины. По обе стороны переезда скапливалось по две-три, как правило, грузовых машины, водители открывали двери, некоторые выпрыгивали на асфальт и, разминая ноги, закуривали. Из-за поворота, со стороны платформы «Серп и Молот» появлялся дым, и вскоре на переезд неспешно выползал окутанный паром и дымом паровоз, чаще серии Э, прозванный народом Эшак, а иногда и новенький и красивый ФД (Феликс Дзержинский), тянущий грузовые составы, или ИС (Иосиф Сталин) с пассажирскими вагонами. И весь день туда-сюда сновал небольшой маневровый, трёхосный.
Недалеко от нашего дома была сортировочная станция Москва-Рогожская, и там отцепляли вагоны, загоняли их в тупики, формировали новые составы. С завода старый, с опалинами ржавчины по бокам, маневровый, тяжело пыхтя, волочил несколько гружёных стальными заготовками вагонов, стыковал их с другими. А в голове каравана, с чёрным столбом дыма из трубы, поднимал пары магистральный паровоз. И вскоре раздавался лязг, передаваемый от сцепки к сцепке, и медленно-медленно, как во сне, постепенно ускоряясь, состав начинал свой многодневный путь на запад или восток, туда, где строились заводы и города.