Задумавшись, я не заметил, как проехали Третье транспортное кольцо. Справа начались дома, и чуть впереди уже видно было махину торгового центра. Когда-то здесь всё было иначе. За трёхэтажными кирпичными домами, построенными вдоль шоссе, стояли деревянные бараки, и между ними деревянные же сараи. Чуть поодаль, ближе к кладбищу, стояло еще несколько кирпичных двух-трёхэтажных домов. В одном из таких, в коммуналке на втором этаже, жили мы с мамой.
Я до сих пор помню эти дворы с вечно развешенным бельем на верёвках и сидящими стариками на лавках. Заводской гудок, утром и вечером, созывал рабочих к доменным печам, а чуть в стороне пыхтели и подбадривали себя гудками паровозы. Рабочая окраина, из культурного досуга признающая кино и раз в год цирк на Цветном, где под звуки духового оркестра по опилкам манежа, накрытого круглым ковром, носились лошади, прыгали акробаты и смешно падали клоуны.
– Простите, мне выходить. – Я очнулся от голоса девушки.
– Да-да… – Я протянул ей пакеты.
Когда она взяла их, я попытался засунуть в один книгу, которую так и держал в руках.
– Если хотите, можете оставить себе, – предложила девушка.
– Правда? – растерялся я.
– Конечно, – она улыбнулась. – Пусть это будет подарок.
– Спасибо!
Она кивнула и вышла из троллейбуса, оглянувшись по сторонам, тряхнула головой, поправляя упавшие на глаза волосы, и пошла вглубь дворов. Двери закрылись, объявили следующую станцию, а я сжимал в руках старую книгу и смотрел ей вслед, и видел не молодую современную девушку, а худую девочку, ветром войны занесённую в наши дома, тем же характерным взмахом головы поправлявшую непослушную светлую чёлку.
До станции мы добирались несколько часов на старой, скрипящей телеге. Впереди маячила спина дяди Семёна в полинялой от пота и солнца рубахе, а позади осталось село с роднёй.
Встали рано, было прохладно, и на траве лежала роса. Село уже проснулось: мычали коровы, слышались голоса во дворе у соседей. В нашем доме тоже не спали, дядя Семён запрягал старую лошадь, его жена Домна приготовила нам завтрак, а сама ушла в хлев доить скотину. Мои двоюродные брат и сестра сидели возле сковородки и ложками уминали жареную, с золотисто-коричневым луком, картошку. Мне всегда казался странным деревенский завтрак: во-первых, был он всегда ранним, когда в городе все ещё обычно спали, а во-вторых, непривычно обильным.
– Ну, всё, пора, – вошёл в дом дядя Семён. – Иди с бабкой попрощайся, она уже не спит.
Я накинул куртку, пожал руку брату, кивнул сестре и пошёл в дом напротив – к бабке Варваре, у которой я, собственно, и жил обычно. Однако она неделю назад заболела и не вставала. Местный фельдшер, проводя осмотр, только покачал головой и о чём-то пошептался с дядей Семёном во дворе, после чего дядя переселил меня в свой дом. А позже сообща меня решено было отправить обратно к матери, чтобы не мешался у временно приютившей меня семьи, по горло занятой своими делами.
Просунув руку между штакетником, повернув щеколду, вошёл в калитку. Дверь дома, как обычно, была не заперта, бабка лежала под цветастым, из лоскутков, одеялом, отламывала от хлеба куски мякоти, которые сосала.
– Прости уж, Лёшка, что так, – тихо сказала она. – Вот приходится тебе обратно в Москву… Теперь уж до следующего года прощеваться будем…
– Ты, главное, выздоравливай побыстрее.
– Куда мне деваться-то, выздравлю. Матери скажи, что хвораю, но на ногах. Не пугай её, а то скажешь ишо, что бабка помирать надумала… – Она улыбнулась. – Домна тебе узелок на дорожку даст, там яйца варёные и картошка, ехать-то долго…
Каждое лето меня отправляли в деревню, где родилась моя мать и где жила моя бабка и мамин брат, дядя Семён. С июня по август мы пасли лошадей, наперегонки скакали без сёдел на реку купать их, по вечерам в воскресенье ходили к водяной мельнице, туда, где на мостике старшие ребята и девчата устраивали танцы под гармошку. Мы смотрели на них с берега, а когда темнело, рассказывали друг другу байки. В этот раз из-за болезни бабушки мои каникулы прервались, только начавшись, и на пятничном московском поезде меня решили отправить обратно домой. Уезжая, я не досадовал по непроведённому лету в деревне, наоборот – Москва манила меня друзьями, оркестрами в парках и прочей столичной мишурой.