Я был уверен, что на следующий год вновь приеду сюда, к бабе Варе, дяде Семёну, двоюродному старшему брату Кольке и сестре Любке. Я ошибался. Ни бабку, ни дядю Семёна, ни Николая я больше никогда не видел. Бабка не пережила воспаления лёгких и померла через месяц после моего отъезда, дядя Семён погиб где-то под Сумами в самом начале войны, а Николай в сорок третьем пропал без вести. Тётку Домну я увидел в 1948 году, когда через год после демобилизации приехал сюда с матерью. Увидел и не узнал: из пышнотелой крепкой женщины она превратилась в седую высохшую старуху. Любка выросла, выучилась на тракториста и с утра до вечера пропадала в полях на довоенном гусеничном Г-75. Домой приходила поздно, в промасленном комбинезоне, была немногословна и, как мне казалось, не могла простить то, что я вернулся, а её брат и отец – нет.
Но всего этого я тогда знать не мог и спокойно ехал на верхней, без белья, полке пассажирского Ростов – Москва. Скорость наша была не больше сорока километров в час, и дорога занимала часов двенадцать. За окном сухие степи незаметно сменили перелески, а потом пошли сплошные леса. Устав глазеть в окно, я удобнее устраивался, брал в руки захваченную из дома книгу в бордовом переплете и уносился в мир мушкетёров и гвардейцев кардинала, в мир приключений и подвигов.
Мне тогда уже было целых 15 лет. Ну хорошо, почти пятнадцать – в октябре должно было исполниться. Мы с матерью жили возле Рогожского кладбища, на Шепелюгинской улице в двухэтажном доме, в коммуналке на четыре семьи. Район наш – три улицы, четыре переулка – был тогда окраиной. С трёх сторон его окружали железные дороги, а с четвёртой, прямо за шоссе Энтузиастов, бывшим Владимирским шоссе, стояла громада завода «Серп и молот», коптящего небо трубами мартеновских печей. Мать моя работала в столовой наркомата иностранных дел, на Малой Лубянке, куда устроилась по знакомству, а отец уже два года отбывал наказание за хищения из магазина, где был товароведом.
Приехал я поздно, когда было уже совсем темно. За окном медленно проплывали тёмные силуэты подсобных привокзальных построек из почерневшего, когда-то красного кирпича. Наконец, освещённый белыми электрическими фонарями, показался вокзал. Пустой перрон с несколькими ожидающими и десятком носильщиков с тележками резко наполнился людьми, чемоданами, мешками и узелками. Меня встречала мать. От вокзала до дома пешком было полчаса, и мы, разговаривая, не торопясь, шли по Костомаровскому, затем пересекли по мосту Яузу, оставили слева белевшую в темноте громаду Андроникова монастыря, вышли на Тулинскую, а оттуда было уже рукой подать до нашей улицы. В те годы ночного движения автотранспорта почти не было, разве что припозднившаяся полуторка пролетит по шоссе или под утро приедет хлебный фургон в магазин, так что шли мы в тишине и тусклом свете редких фонарей и успели обо всём поговорить. Я рассказал о деревне, а мать сообщила, что от бати пришло письмо, в котором он просил выслать ему посылку. В её голосе мне послышалось недовольство, поэтому я спросил: отправила ли она её? Она долго молчала, потом сказала, что да.
Домой мы вошли, стараясь не шуметь, разулись и тихонько прошли в комнату, только мать выходила на кухню вскипятить чайник. Старые, родные запахи волной обрушились на меня. Так всегда бывает, когда возвращаешься после долгой разлуки. Потом их не замечаешь, но в первые минуты они ярки и опьяняют воспоминаниями.
В субботу я отсыпался с дороги и на улицу выбрался только после обеда, обнаружив своих дружков на железнодорожной насыпи, спорящих о том, куда поедет товарняк. Одни говорили, что в Харьков, потому что на одном вагоне мелом было написано название этого города, другие утверждали, что в Сталинград, так как об этом городе говорили обходчики, обстукивающие молотками коробки с подшипниками, проверяя наличие в них масла.
На следующий день, в воскресенье, мы, как обычно, целой ватагой носились по окрестностям, реализовывая свои важные и не очень планы. С утра мы на Рогожской сортировочной наблюдали за пыхтящими паром маневровыми паровозами, как те с лязгом зацепляли с тупика цистерны и товарные вагоны и формировали состав. В одном вагоне из черноты проёма незакрытой раздвижной двери, взволнованно фыркая, выглядывали конские морды. Сопровождающий их конюх благосклонно разрешил покормить их травой, которую мы нарвали пучками прямо между шпал и, глядя в умные глаза, вставая на цыпочки, гладили мягкие и тёплые носы.
Потом мы переместились в Парк культуры и отдыха имени Сталина (теперь это Измайловский парк). По выходным здесь на летней эстраде играл духовой оркестр, по дорожкам гуляли нарядные отдыхающие: мужчины в широких светлых брюках и рубашках и женщины в лёгких платьях. На Круглом пруду, лениво опуская в воду вёсла, на лодках плавали пары. То тут, то там продавалось мороженое, стояли тележки с сиропом. У некоторых из нас были кое-какие копейки, и они покупали стаканчики с ситро или крем-содой, и мы, делясь на маленькие группки, распивали на троих, поровну.