Неожиданно в 12 часов дня оркестр замолчал, и из динамиков на столбах мужской голос объявил: «Внимание, говорит Москва! Передаём важное правительственное сообщение!» А затем мы услышали обращение комиссара иностранных дел Молотова: «Граждане и гражданки Советского Союза, сегодня в четыре часа утра, без всякого объявления войны, германские вооружённые силы атаковали границы Советского Союза. Началась Великая Отечественная война!..» Все отдыхающие замерли, сгрудившись кучками возле громкоговорителей, которых в парке было много. Жизнь замерла, исчез смех, замолкли разговоры, лодки на пруду застыли, опустив в воду вёсла. А в моём мозгу крутилась одна только выделенная голосом фраза: «Началась Великая Отечественная война!»
Мы были детьми и, конечно, ничего не понимали в политической обстановке в мире, слабо представляли очертания западных границ СССР, которые подверглись нападению. На нас произвели впечатление интонация сообщения и реакция людей на него. Мы не были подавлены, наоборот, изнутри поднималось малопонятное и необъяснимое пьянящее чувство: «Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!»
После правительственного сообщения всем было не до отдыха, люди в военной форме прощались с девушками и друзьями и уходили к местам службы, остальные обсуждали услышанное. Молодёжь хорохорилась, слышались призывы поскорее покончить с врагом, старики больше молчали, а некоторые плакали. Мы же забрались на чердак ближайшей к парку четырёхэтажки и стали в небе высматривать вражеские самолеты.
Славка, у которого отец был командиром, рассказывал нам о современных самолётах, которые он однажды видел на аэродроме, оказавшись там с батей, и даже рисовал их очертания пальцем на пыльном полу. Мы слушали, иногда поправляя и споря, так как самолёты на парадах видели все.
Толстый, неуверенный в себе Пашка молча стоял у чердачного окна и всматривался в небо. Мы иногда отвлекались от спора и Славкиных чертежей и спрашивали его:
– Ну как, тихо?
– Тихо пока, – серьёзно отвечал он.
– Если увидишь, ты, главное, это … штаны не замочи! – сострил Игорёк.
Все засмеялись, и Пашка тоже смущённо улыбнулся.
В конце концов решили, что самолётов в этот день не будет. Тем более что кто-то вспомнил из учебника по географии, что расстояние от наших западных границ до Москвы слишком велико для беспосадочного перелёта.
– Конечно, не прилетят! – жарко стал доказывать Славка. – Во-первых, им наши не дадут – враз покромсают, во-вторых, границы-то мы передвинули, теперь им совсем далеко.
Тогда мы стали выдвигать версии, через сколько дней наши победят. Кто-то говорил – через месяц, кто-то утверждал, что недели вполне хватит.
– А если не получится сразу победить? – вдруг тихо спросил Пашка.
Его вопрос настолько был несуразным, не умещающимся в наших головах, что поначалу никто не знал, как ему ответить.
– Ты чё, дурак? – после паузы захлебнулся в негодовании Игорёк. – Как это не получится?!
– Да я так спросил… – Пашка весь сжался. – А вдруг?..
– Чтоб я от тебя этого не слышал! Понял? – Игорёк возвышался над ним, сжав кулаки. – И ни от кого чтобы не слышал!
– Извини… – почти прошептал Пашка. – Я это так, не подумав…
– То-то! – сказал Игорёк, оттаивая. – Не ссы! Ещё как победим!
Прошло три недели от начала войны. Военное положение в городе было объявлено 25 июня, но её ещё не было слышно. Ничего как бы и не изменилось явно, однако мы её уже ощущали: по очередям в военкоматы из убывающих и провожающих, по военным эшелонам, которые, отстоявшись до вечера в тупиках, залив воды в котлы и загрузив угля, получив приказы, вечером или ночью убывали прямо на фронт. Некоторые платформы были загружены техникой, и из-под туго натянутого брезента проступали очертания пушек или танков. К ним дополнительно цепляли цистерны, и чёрный паровоз утягивал их куда-то на закат. Очень хотелось подойти, заглянуть под брезент, потрогать руками, но вокруг стояли часовые с винтовками. А иногда мы видели теплушки с солдатами, и к ним можно было подойти. На вопрос «куда» они отшучивались про военную тайну, однако мы видели, что они и сами этого не знали.
В городе работали кинотеатры, бесперебойно ходил общественный транспорт, были открыты магазины, но атмосфера изменилась, став наэлектризованной до предела. Вечерние улицы больше не освещались электрическим светом, красивый город исчезал с сумерками, превращаясь в тёмную махину угловатых силуэтов с непроглядными лабиринтами улочек и переулков, где на каждом шагу попадались ямы и рытвины.