Витрины больших магазинов обкладывались мешками с песком, во дворах рыли щели для спасения от бомбёжек, в местах скопления людей на стенах домов в беспорядке расклеивались военные приказы, появились «окна ТАСС», призванные информировать население о делах на фронте и в тылу. Город наш всего за месяц преобразился из столичного, щегольского в строгий военный, хоть ещё и не прифронтовой. А вместе с ним изменились и мы. Отцы, у кого были, и старшие братья почти все ушли на фронт. Только у Игорька батя оставался на заводе, так как на него была выписана бронь. Один раз его забрал патруль в военкомат, но туда сразу примчался представитель завода, и его отпустили. Игорька этот факт смущал, и хотя ему никто ничего не говорил, он сам, выпятив подбородок, с нажимом рассказывал о незаменимости своего отца на производстве, в связи с чем его никак не хотят отпускать на фронт, несмотря на неоднократные просьбы. Мой отец по-прежнему сидел, так что и мне гордиться было нечем. Поэтому, когда затевались общие разговоры о том, кто, где воюет и сколько немцев он убил, мы с Игорьком отмалчивались в сторонке.
Письмо, полученное от красноармейца, мы так и не завезли. Во-первых, было некогда, а во-вторых, Славка, обидевшись, что письмо доверили не ему, резко охладел к просьбе и сказал: мол, отдали тебе, ты и доставляй. А сделать это в одиночку было трудно, так как я даже не знал, где эта Кубинка находится. Ничего, успокаивал я себя, всё образуется, доставим, вот только всё кругом успокоится, и сразу доставим.
От начала войны прошёл уже ровно месяц. Вечер в этот день был тёплым, небо ясным, и на закате красиво наливался алым горизонт. Домой я зашёл, когда уже стемнело. Мать пришла раньше и устало сидела на диване, глядя в занавешенное окно.
– Где сегодня были? – увидев меня, спросила она.
– Так… – Я неопределённо махнул рукой.
– Мой руки, картошка на столе. И полбанки тушёнки. Только всё не ешь, оставь на завтра.
Голода ещё не было, но с продуктами становилось тяжелее.
– Ты сама ела? – спросил я.
– За меня не беспокойся, я в столовой поела.
Так и не поняв, обманывает она меня, успокаивая, или взаправду была не голодна, я, постояв, пошёл мыть руки и потом сел за стол. В кастрюле лежало три картошины средних размеров, в «мундире», чистить их в условиях продовольственных затруднений было глупостью. Я съел две, а одну и четверть тушёнки оставил на завтра.
– Утром пополам съедим.
Мать хотела что-то сказать, но передумала, кивнув.
– Мам, а как ты думаешь, до Москвы дойдут?
– Нет, конечно, куда им… Послушай, я вот о чём думаю… Наш наркомат в Куйбышев собираются эвакуировать, значит опасно в Москве будет… – Мать наконец оживилась. – Алёшка, может тебе к бабушке уехать, пока война не закончится?
Я даже поперхнулся почти прозрачным чаем.
– Как это?
– Ну, поживёшь там, поможешь ей.
– А ты?
– Меня в Москве оставляют. Здесь тоже должен кто-то работать.
– Никуда я не поеду! – твёрдо заявил я. – Что я, трус, что ли? Да и тебя одну не оставлю.
Мать долго смотрела на меня, потом вновь откинулась на спинку дивана.
– Ну ладно, будем вместе. Давай убирай со стола и спать. Устала я сегодня что-то…
Комната у нас была только одна. Мать спала на диване, а я доставал из-за шкафа раскладушку и, скрипя всеми пружинами, устраивался на ней. Мать уснула сразу, я слышал по дыханию, а я некоторое время лежал с открытыми глазами.
Из-за фанерной стены было слышно, как Пашка о чём-то разговаривает со своей мамой, тётей Лидой. Она была беременна и вот-вот должна была родить. Дядя Егор, его отец, ушёл на фронт неделю назад. Тётя Лида тогда причитала и цеплялась за его пальто, не отпуская, а Пашка стоял молча рядом и смотрел себе под ноги. Я подошёл, стал рядом и пихнул его плечом: ничего, всё образуется. Дядя Егор разжал пальцы жены, поцеловал её в лоб и подошёл к нам.
– Бывайте, ребята. Будет тяжело – держитесь вместе. А ты, – он положил Пашке руку на плечо, – заботься о матери.
И ушёл.
О чём Пашка разговаривал с матерью сейчас, я разобрать не мог, слышал только её недовольный голос и оправдывающийся Пашкин. Под их бубнёж я и уснул.
Проснулся оттого, что за окном выла сирена. Это была воздушная тревога. Несколько дней назад её уже включали, проверяя исправность. Этот режущий, неприятный звук иногда преследует меня во снах и сейчас.
Я вскочил, не понимая, что надо делать. Проснулась мать, она села на диване, сжав руками виски, потом встала и спокойно сказала мне:
– Одевайся. Возьми в ящике буфета конверт с документами и пошли в бомбоубежище.
Когда мы вышли из своего подъезда, на улице было темно. По направлению к бомбоубежищу с разных направлений спешили люди. Бомбоубежище было оборудовано в подвале соседнего дома. Там убрали всё лишнее, вкрутили лампочки, поставили несколько скамеек и штук десять металлических кроватей для стариков и женщин, а также организовали дежурства. Дежурили там одни только девушки, на рукавах у них были повязки и через плечо перекинуты противогазы.
– В доме номер пять тоже оборудовано бомбоубежище! – кричала девушка на входе.