Непонятно, зачем она это говорила, так как желающих развернуться и пройти в обратном направлении три квартала не было.
Мама моя села на скамейку, а я примостился на полу рядом, подложив под зад обломок доски. Рядом с нами на кровати пристроилась Пашкина мама, а он сам сидел рядом с ней на краешке.
– Алексей, садитесь рядом с Павлом, – предложила мне тётя Лида.
Я поблагодарил, но отказался.
Деревянную дверь, обитую металлическими листами, закрыли, и шум сирены стал глухим. Так мы сидели примерно полчаса. Вначале все были напуганы и молчаливы, а если разговаривали, то шёпотом. Но спустя время подвал наполнился гулом голосов, и кто-то сказал, что тревога-то учебная. Нервы стали отпускать.
– Тише! – вдруг крикнули от двери.
В наступившей тишине мы услышали гул.
– Это зенитки… – сказал тот же голос.
И тут заговорила зенитная батарея, прикрывающая железнодорожный узел неподалёку от нас. Отчётливо слышно было, как выплевывают в небо десятки снарядов скорострельные зенитные стволы, как бахают крупные орудия, как строчат сдвоенные или счетверённые пулемёты, установленные на крыше здания заводского управления. А через несколько минут к этой какофонии добавились звуки более мощные – это взрывались авиационные бомбы. Сидя в подвале, нельзя было понять, где, на какие районы они падают, но, судя по всему, это было ещё не близко.
Все сидели и слушали, только маленькие дети, испуганные происходящим наверху и физически ощущаемым страхом взрослых, плакали, прижавшись к матерям. Несколько бомб упало неподалеку, наш подвал сильно тряхнуло, в углу, с потолка и стен, осыпалась подмоченная грунтовыми водами штукатурка.
Налёт продолжался часа два, потом всё стихло. Сидели в тишине, потом стали разговаривать, но усталость брала своё, и люди засыпали, кто сидя, прислонившись к стене спиной, кто на кроватях, а я задремал на полу, облокотившись на материны колени.
Уже рассвело, когда нас выпустили из бомбоубежища. Я оглядывался по сторонам, стараясь заметить следы страшных разрушений, но ничего такого не было, только на горизонте, в десятках мест, в небо тянулись чёрные дымы.
Часов в 9 утра мы с Пашкой побежали искать наших и нашли их на железнодорожной насыпи – с недавних пор излюбленном наблюдательном пункте. Отсюда хорошо было видно поезда, стоящие в отстойниках и проезжающие от Курского вокзала. Также просматривалось шоссе, по которому иногда шла военная техника.
Все сгрудились вокруг Славика и Володи. Оказывается, они не побежали в бомбоубежище, как все, а остались дежурить на улице, и даже помогали дворнику потушить зажигательную бомбу.
– Она горячая вся, руками ни-ни! Вмиг обожжёшься! – важно рассказывал Славик. – Её варежками специальными надо или щипцами. А Иваныч её лопатой в песок, а мы сверху горстями накидали. Штуки три, наверное, было у сараев. Остальные – на пустырь да на кладбище, а там гореть нечему. А вообще-то стороной нас обошло сегодня.
Володя стоял рядом, но больше молчал, только иногда отвечая на вопросы.
– У неё корпус тоже горит, – сказал он. – Он из металла такого сделан, что тот нагревается и искры вокруг раскидывает.
– А самолёты-то видели? – спрашивал кто-то.
– Один раз в прожектор попал. Высоко было.
– Сбили?
– А то как же!
– А куда упал?
– Там куда-то… – неопределённо махнул рукой Славик.
– Очень трудно разобрать, – вступил Володя. – Кругом прожектора, трассеры, с неба осветительные бомбы падают, горят ярко, минут по десять, наверное. Всё кругом грохочет, взрывается.
Конечно, мы побежали в центр смотреть последствия налёта. Но особых разрушений не было. На Таганке мы увидели воронки и осыпавшийся подъезд дома, по развалинам которого бродили бывшие жильцы в надежде подобрать что-нибудь уцелевшее из вещей. Дома рядом стояли без стёкол, около магазина с разбитой витриной дежурила девушка-милиционер. С Таганского холма, там, где Яузский спуск, хорошо было видно город. Кремль не пострадал, это мы установили сразу. За рекой, в районе Лабазной или Садовнической, отсюда не разберёшь, ещё шёл дым. Но в основном досталось, видимо, северу и западу, там до сих пор в небо упирались столбы дымов.
Следующие ночи тоже бомбили. Как мы узнали позже, налёт совершало еженощно по двести самолётов. Я уже не прятался в бомбоубежище, а дежурил подле деревянных сараев, готовый в любой момент броситься туда, где заискрится «зажигалка». Первое моё дежурство окончилось большим скандалом дома, но я был твёрд, и мать устало махнула рукой. А в бывшем Красном уголке, в подвале дома номер 1 по нашей улице нам рассказали, какими бывают зажигательные бомбы и как их тушить и нейтрализовать.
По шоссе Энтузиастов потянулись колонны беженцев, с запада на восток. От них мы узнавали реальную картину происходящего. Позже вечером, пересказывая услышанное матери, я вначале столкнулся с недоверием, но потом мама разрыдалась.
– Может, всё же к бабушке? – вновь предложила она.
– Нет, – твёрдо ответил я. – Мне уже почти пятнадцать, и я всё же мужчина. Я здесь буду.