Мать удивлённо посмотрела на меня, вдруг осознав, что перед ней уже не мальчик. Больше разговоров об эвакуации она не заводила, даже когда было совсем тяжело.
С началом налётов на Москву, появлением беженцев война стала осязаемой. Теперь о ней мы знали не только из сводок Совинформбюро и газет, мы её видели своими глазами, слышали о ней своими ушами от уходящих на восток понурых и оборванных людей с узелками и чемоданами. Вместе со взрослыми мы ездили на ленинградское направление копать противотанковые рвы и линии окопов на случай, если враг всё же подойдёт к городу. В это, конечно, никто не верил, но работа шла слаженно и скоро. Москва готовилась к обороне.
Война наступала, наши войска оставляли за городом город, её география неумолимо приближалась к нам. Люди были подавлены, разговоры велись только о фронте и о продуктах, которых становилось всё меньше, и даже на карточки не всегда удавалось отовариться хлебом. Мать приносила из столовой еду, при этом строго предупреждала, чтобы я никому об этом не говорил. Но мне удавалось вынести часть во двор и разделить с оставшимися пацанами.
К середине октября из нашей компании в столице остались только я, Пашка и Володя, все остальные с родителями разъехались вслед за эвакуировавшимися заводами и учреждениями. Втроём у меня дома, поделив между собой две принесённых матерью из столовой котлеты и макароны, запивая несладким чаем, мы отпраздновали мой день рождения. Школы были закрыты, за окном лил дождь, и мы коротали время в моей комнате.
– От отца вчера письмо получил, – сказал Володя. – Где-то под Смоленском ранило, сейчас лежит в госпитале в Вязьме. Вернее, лежал, письмо, судя по дате, ещё в августе написано было.
– А мой не пишет… – глядя в окно, сообщил Пашка. – Ни разу не написал…
Мой отец тоже давно не писал, но говорить об этом я не стал.
– Слушай, Лёшка! А письмо того бойца у тебя? – вдруг вспомнил Володя.
Я молча открыл дверцу буфета, достал оттуда помятый квадратик и протянул его товарищу. Он повертел его в руках.
– Кубинка, – прочитал Володя. – Я, кажется, знаю эту станцию, раньше мы в том направлении снимали дачу, ну, когда мама жива ещё была… Рядом с Одинцово. Кажется, Кубинка это не намного дальше.
Он помолчал, вспоминая.
– Ну, да… Можайское направление. Я видел название этой станции, когда смотрел расписание пригородных поездов. Совсем недалеко.
– Сейчас оттуда все едут на восток, – вставил Пашка, имея в виду толпы беженцев.
Со вчерашнего дня к людям, едущим или идущим с запада страны на восток, прибавились столичные жители, которые, поддавшись панике, спешно подались из города. На Заставе Ильича и вчера, и сегодня происходило невообразимое: казалось, что все жители Москвы враз решили оставить её бегством. На площади образовались заторы из грузовиков и легковых машин. Некоторые из них, гружённые мебелью и прочими личными вещами, рабочие даже переворачивали. Кто-то пустил слух, что немцы рядом, и началась истерика.
– Не поддавайся панике! Там всё спокойно, – продолжал Владимир. – Я по сводкам слышал, что фронт гораздо западнее.
Я уже понял, куда он клонит
– Хочешь туда добраться?
– Слово-то дали…
– Так, может, она уже уехала, тю-тю…
– Может и так, – спокойно сказал Володя.
– И что? Поедем? – робко спросил Пашка.
Владимир молча смотрел на меня.
– Я за! – сказал я.
– Я тоже… Главное, чтобы мама не узнала, – пробормотал Пашка.
– Хорошо. Завтра поедем, пока там всё спокойно, – подытожил Володя. – Сбор у меня, в восемь.
На следующий день, проводив мать на работу, я зашёл за Пашкой. Его мама за ширмой кормила младенца.
– Куда собрались? – спросила оттуда она.
Пашка смотрел на меня и делал жест руками, как будто копает лопатой землю.
– С завода группу отправляют щели копать по окраинам, съездим, поможем, – сориентировался я.
Пашка облегчённо вздохнул.
– Хорошо. Лёшка, ты за старшего, присмотри там за Пашенькой.
– Конечно, тёть Лид!
Пашка опять вздохнул, на этот раз обречённо, и с осуждением посмотрел в сторону ширмы.
– Всё будет хорошо, мам. К вечеру вернёмся.
– Пораньше давайте! Чтобы не перед самым комендантским, не как в прошлый раз.
– Хорошо! – ответил Пашка, закрывая дверь.
– Побежали, – бросил я, срываясь вниз, перепрыгивая сразу через две ступеньки.
Пашка бежал сзади, тяжело дыша и громко топая ботинками сорок третьего размера по сырой земле.
Перед Володиной дверью мы остановились, чтобы отдышаться. Когда на стук её отворил Володя, мое дыхание было уже ровным, а из Пашкиных лёгких с сипом вырывался воздух.
– Ну что, пошли? – спросил я с ходу.
– Погоди. Зайдите.
Володя был немного озадачен чем-то. Он распахнул дверь шире и, не дожидаясь, пока мы войдем, ушёл на кухню. Сняв ботинки, мы пошли следом, но, ввалившись на кухню, остолбенели. Володя примостился на краешке подоконника, его бабушка сидела к нам спиной, подперев ладонями голову, а перед ней сидела худая девочка со светлыми растрёпанными волосами и ела суп.