Боец побежал в сторону оцепления, а мы пошли вдоль эшелона к своему вагону. Лидию мы нашли в купе, он отдавала распоряжения и что-то писала в журнале. На столе стопками лежали разные справки и документы раненых. Увидев нас, она обрадовалась.
Лидия на протяжении всего нашего сбивчивого рассказа по-прежнему что-то писала. Иногда в купе заглядывали, спрашивали, уточняли, она отдавала распоряжения. Мы рассказывали свою историю, а она слушала, в некоторых местах переспрашивая. Для женщины с детьми она определила две полки напротив – верхнюю и нижнюю.
Поезд, медленно пыхтя, тронулся в сторону Москвы.
– Куда вы теперь? – спросила Лидия у женщины, наконец отложив журнал в сторону.
– В Кострому, там мама у неё, – вставил я, вспомнив рассказ красноармейца.
– Почему в Кострому? В Москву, там у меня родственники. А мама умерла давно.
Мы переглянулись.
– Как умерла? – спросил я. – Мы же письмо от неё привезли. Летом ваш брат проездом был, передал.
– Какой ещё брат? – в свою очередь удивилась женщина, – Три девки мы у родителей были! Отец умер в тридцатом от тифа, а мать года через три после него.
– Но как такое может быть? – вмешался в разговор Пашка. – Письмо для вас? Мы же спрашивали?..
Женщина завозилась на месте, роясь в своих вещах. Наконец она нашла письмо, повертела в руках и подставила под тусклый свет, льющийся из окна.
– Кубинка … – прочитала она. – Всё правильно… Кашулиной… Антонине… Антонине! Вот, смотрите!
– Ну да, Антонине. И что? – удивился я.
– Я Нюра!
– А Антонина кто? – ничего не понимая, спросил Володя.
– Тонька! На другом конце жила.
– И тоже Кашулина? – недоверчиво спросил Пашка.
– Так у нас полдеревни Кашулины!
– Вот те раз… – протянул я.
– Уехали они давно, – устало откинувшись на стенку, сказала женщина. – Может, в Кострому и уехали. Так что зря вы с письмом этим тащились.
Она протянула письмо нам.
– Пусть у вас останется, – после раздумья сказал Володя. – Увидите её, когда всё закончится, отдадите.
За окном, в серой рассветной дымке проплывали приземистые избы, сложенные из потемневших брёвен. Из труб в небо поднимались жидкие дымки. Мальчики валетом спали на верхней полке, их мать дремала внизу. Полупустой санитарный поезд возвращался в Москву, не успев забрать всех раненых из полевого госпиталя.
После той поездки мы подружились с персоналом передвижного госпиталя, а больше всего – с Лидией Ивановной Штеменко, выполняющей функции заместителя по тыловому обеспечению, или, как она сама себя называла, завхоза. С ноября 1941 года, когда линия фронта приблизилась вплотную к Москве и немцы заняли Химки, невооружённым глазом обозревая окраины столицы, санитарный эшелон был передислоцирован на другой участок, а персонал, частично был переведён на службу в Главный клинический госпиталь Москвы. Госпиталь этот, впоследствии названный в честь выдающегося врача Николая Ниловича Бурденко, располагался на левом берегу Яузы, куда от нас было рукой подать.
Теперь, мы часто приходили сюда помочь с уборкой помещений, заготовкой дров и прочими подсобными работами. Времени на сон было совсем чуть-чуть, так как официально наша четвёрка (теперь к нам присоединилась Татьяна) числилась в противопожарном подразделении и почти каждую ночь мы заступали на дежурства на крыши или чердаки.
Бои под Москвой шли нешуточные, Красная Армия ценой нечеловеческих усилий сдерживала натиск врага, вцепившись в землю зубами. В госпиталь везли и везли новых раненых, которых оперировали, выхаживали, а долечиваться отправляли дальше в тыл. Но не всех удавалось вылечить. И за забором Рогожского кладбища, недалеко от наших домов, стали рыть ямы, в которые свозили умерших от ран бойцов, известных и неизвестных, которые испускали последний вздох, не приходя в сознание.
Близился Новый год. К этому событию в госпитале решено было подготовить праздничный концерт, и Лидия Ивановна уговорила нас принять в нём участие.
– Придумайте что-нибудь, – сказала она нам. – Не знаю, может, стихи прочитаете, песню споёте. Из вас кто-нибудь играет на музыкальных инструментах?
– Я на пианино играю, – подняла руку Таня.
– С пианино в палату не зайдёшь, но, может, ты на аккордеоне сможешь? Его-то мы раздобудем.
– Наверное, смогу, – ответила Таня. – Потренироваться только надо будет.
– А я на гитаре умею, – сказал Володя.
– Вот и отлично! – обрадовалась Лидия. – Уверена, у вас всё хорошо получится! И раненые обрадуются. Им нужны хорошие эмоции.
Вечером, за час до выхода на дежурство, мы собрались в комнате Володи.
– Паша, ты какие стихи любишь? – спросила Таня.
– Я?.. – Пашка даже покраснел. – Не знаю. Я помню некоторые, которые в школе учили…
– Прочти, пожалуйста, – попросила Таня.
Пашка, явно смущаясь и путаясь, монотонно прочитал: