– Будем как три мушкетёра! – сказал Пашка, которому идея тоже понравилась.
– Ага! – рассмеялся я. – Ты будешь Портосом!
– А чего сразу я?..
– А кто? Но ты не переживай, Портос хороший, он хоть и толстый, но сильный.
Пашка промолчал.
– А ты Арамисом? – улыбаясь, спросила Таня.
Я хотел возразить, но посмотрел на Володю и понял, что персонаж Атос больше подходит ему.
– Не важно, просто будем тремя мушкетёрами.
– А я кем буду? – спросила Таня.
– Принцессой! – не сговариваясь, ответили мы с Пашкой одновременно.
Таня засмеялась.
– Но там нет такого персонажа!
– А у нас будет! – ответил я серьёзно.
Все засмеялись.
К концерту мы готовились ночами, во время дежурств. Таня репетировала с нами, по очереди заставляя читать стихи снова и снова, добиваясь от нас актёрского произношения. Песни учили, напевая их вполголоса. Наверное, увидь или услышь нас кто посторонний, он бы подумал, что мы сошли с ума – трое мальчишек и одна девочка, сидя на ледяной металлической крыше, поют песни и читают друг другу стихи. Но нас завораживало это действо, мы как будто пробуждались, по-новому узнавая мир и себя самих.
Я благодарил Бога за то, что он послал нам эту худенькую девочку, терпеливо занимающуюся с тремя оболтусами из рабочей окраины. Она была и сильной, и беззащитной одновременно, её хотелось и слушаться, и защищать.
Наверное, то же самое чувствовал Пашка, и между нами образовалось негласное состязание, кто лучше прочтёт стих, кто первый откроет ей дверь. Это было безобидное соперничество, так как, добиваясь внимания принцессы, видя в серо-голубых глазах дружеское тепло, без какого-либо намёка на большее, мы не надеялись на то, что она снизойдёт к нам, смертным.
Наконец, настал день концерта. Его назначили на вечер. Погода стояла хмурая, облака висели низко, и шёл снег, так что налёта никто не ждал.
Вначале мы со своими номерами прошли по палатам тяжёлых больных, которые не могли передвигаться. А в семь часов нас привели в зал, в котором койки были частично вынесены, а частично сдвинуты к стенам, а вместо них стояли ряды из стульев. От количества зрителей мы заробели.
– Мальчики, всё будет хорошо! Ничего не бойтесь, – приободрила нас Таня.
И мы на негнущихся ногах вышли на сцену. Двигались, стараясь производить как можно меньше движений, так как при каждом неаккуратном повороте туловища хрустели наши плащи из ватмана. Стихи и песни прошли на ура! Володя играл на гитаре, Таня сидела на стульчике, и её было почти не видно за большим аккордеоном. А мы с Пашкой важно выходили вперёд и, изображая солистов больших и малых театров, декламировали свои стихи, задорно пели «Трёх танкистов» и подпевали в других песнях. Только последнюю песню «Крутится, вертится шар голубой» Таня пела одна.
Она сняла лямки инструмента, поставила его на стул, а сама вышла вперёд. Она была красива! На ней было синее платье, которое они сшили с Володиной бабушкой. Где они раздобыли материал – для нас было загадкой. Володя наигрывал мелодию, а она пела. Её исполнение отличалось от того, как песню исполняли в известном фильме. Там актёр пел её задорно, Таня же начинала петь тихо, чуть покачиваясь в такт, но постепенно голос её наполнялся, глаза загорались, на словах «…в вихре кружит» она сама начинала кружиться в танце. Её движения и голос завораживали, бойцы с задних мест даже вставали, стараясь ничего не упустить из её выступления.
Мы с Пашкой, отойдя во время её выступления к раненым, смотрели на Таню, широко открыв глаза и, кажется, даже не моргая. И когда все хлопали и кричали «Браво!», мы хлопали и кричали громче всех.
Дежурства в эту ночь не было, и мы, полные впечатлений, собрались в Володиной комнате, где, смеясь, вспоминали, как пафосно размахивал руками, читая стихи, Пашка, как я, сбившись, покраснел и хотел убежать со сцены, и многое другое. Не смеялись мы только над Таней.
Это был первый год войны, тяжёлый, полный страданий. Окна были завешены плотной тканью. В квартире было холодно, в буржуйке догорало одинокое поленце. Мы сидели, не раздеваясь, а глаза наши были полны счастья от подаренной другим радости и от того, что в этой комнате находятся люди, за короткое время ставшие друг другу родными. Прошло с тех пор много лет, я стал старым, но этот вечер я помню до сих пор. Мне даже кажется, что это был самый счастливый день в моей жизни.
Ночь после концерта нам посчастливилось провести по домам. А наутро меня разбудил крик Пашкиной мамы. Вскочив с громко скрипнувшей раскладушки, я бросился в их комнату, чуть не сбив в коридоре бабку-почтальоншу, шедшую к выходу. Младенец плакал на кровати, Пашка застыл рядом, беспомощно глядя на свою мать, которая стояла на коленях и выла, в руках у неё был жёлтый бумажный прямоугольник. Я видел уже такие прямоугольники, это была похоронка.