Прибежали соседки, кто-то взял ребёнка, кто-то, обхватив за плечи тётю Лиду, старался заставить её выпить воды из поднесённой к губам кружки. Я, обняв Пашку за плечи, вывел его из комнаты и привёл к себе. Он шёл, медленно переставляя ноги, сбивая углы. Сев на стул, он поднял на меня глаза.
– У меня отца убили! – сообщил он мне.
– Ты, главное, не волнуйся… – Я совершенно не знал, как успокаивают в таких обстоятельствах. – Водички хочешь?
– Похоронку только что принесли. Отца убили. Пал смертью храбрых, исполняя свой долг…
Пашка явно меня не слышал. Я успокаивал, давал ему воды, но он всё повторял одно и то же:
– Отца у меня убили…
Меня спасло, что вскоре в комнату ворвались Володя и Таня. Не знаю, сообщил им кто-то о трагедии, или они просто решили зайти проведать нас, но явились они кстати. Они положили Пашку на диван, рядом села Таня и гладила его по голове, Володя сходил на кухню и принес ему тёплый чай. Постепенно он успокаивался. Потом повернулся к стене и затих.
– Спит? – шёпотом спросил я.
– Нет… – ответила Таня, – пусть полежит. Вы идите, посмотрите, как там тётя Лида, и маленького заодно проведайте, а я с ним посижу.
К тёте Лиде нас не пустили, сказали, чтобы шли на кухню и не мешались. Мы так и сделали.
– Что делать будем? – спросил я, уставившись сквозь заклеенное крест-накрест полосками бумаги окно на серый двор.
– Возьмём над ними шефство, – подумав, ответил Володя. – На тебе продовольственные вопросы, а мы постараемся окружить заботой. Сейчас Пашке дома надо побыть, будем перекрывать его на дежурствах и в госпитале.
Таню на первые дни мы тоже освободили от всех работ и дежурств, попросив побыть с Пашкой и его мамой.
– Пашка вроде нормально, – сообщила нам Таня, появившись через два дня на вечернем разводе. – Хотел со мной идти, но я не разрешила. А вот с тётей Лидой хуже. Она всё это время не в себе. О ребёнке забывает, а ведь он грудной ещё. И молоко у неё пропасть может, так ваши соседки говорят.
Молоко у неё действительно пропало. Ребёнок кричал целыми днями и ночами, не помогали даже отвары из размельчённой в кашицу картошки, которую смешивали с водой и из бутылочки пытались кормить младенца. Однажды к нам пришёл довольный Володя и поставил на стол бутылку с молоком. Оказалось, что он выменял её на отцовское пальто. Молока хватило на два дня, но этого было, конечно, мало. Ребёнок умер.
В этот день мы вчетвером возвращались из госпиталя.
– По домам, – скомандовал Володя. – Через два часа выходим на дежурство.
В квартире было тихо. Я повернул к себе в комнату, но Пашка придержал меня за рукав.
– Сходи со мной, – попросил он неожиданно. – Мне страшно почему-то…
Открыв дверь в его комнату, мы увидели стоящую на коленях перед кроватью тётю Лиду. Она гладила по голове ребёнка, неподвижно лежащего с открытыми глазами.
– Тише, мальчики, – прошептала она, увидев нас. – Васенька спит…
На следующее утро Пашкину маму отправили в больницу, а председатель жилуправления, зафиксировав смерть младенца, выдал нам справку и велел похоронить сегодня же.
– Я тоже пойду, – сказал Пашка, когда мы попытались уговорить его остаться дома.
Он бережно взял ребёнка, завёрнутого в простыню, на руки и так нёс, держа перед собой. Мы шли сзади, смотря себе под ноги, а Таня иногда всхлипывала и вытирала глаза.
– Какой я вам участок выделю? – встретила на кладбище нас сторожиха. – Найдите пустое место и хороните. Только как копать будете? Мороз-то какой стоит, земля промёрзла вся на метр, не меньше. Её и ломом не возьмёшь…
– Что же нам делать? – спросил я.
– Идите на тот конец, где солдатиков хоронят. Ямы там большие копают. Попросите, вам, может, и помогут.
Братские могилы копали четыре женщины и один старик в грязной солдатской шинели. На нашу просьбу они не отреагировали, на миг подняв головы и вновь вернувшись к работе. Только старик, кашлянув в кулак, взял лом и дважды ударил им в стенку ямы. Отвалился пласт глины, и образовалась ниша.
– Сюда кладите, – хмуро сказал он.
Володя спрыгнул в яму и принял от Пашки маленький свёрток. Он аккуратно пристроил его в нише, потом снял шапку. Сняли шапки и мы. Стих стук лопат о твёрдую землю, женщины устало облокотились о черенки и грустно смотрели на нас и на свёрток. Морозный ветер со снежной крупой трепал наши волосы, а мы стояли над братской могилой, в которой пока лежал только маленький Вася Крупин.
Пашка стал молчаливым. Он отказывался сидеть дома, каждую ночь ходил с нами на дежурства, а днём помогал работать в госпитале. Спал он у меня в комнате, в свою старался не заходить. Моя мать сутками пропадала на работе, поэтому никаких неудобств от этого не было.
Как-то вечером, когда мы пришли отдохнуть перед ночным дежурством, к нам зашла соседка, тётя Клава.
– Паша, вам письмо, почтальон принесла, а в комнате никого. Она на комод в прихожей положила.
Пашка как сел на диване, так и сидел, молча смотря на соседку. Тогда я подошёл и взял письмо. Это был фронтовой «треугольник».
– Это от бати!.. – еле слышно прошептал Пашка и медленно, как во сне, протянул ко мне руку.