– Нормально всё у нас, ничего не валится… – смущённо пробурчал я. – А чего ты нас оставить вдруг решил?
– На фронт пойду.
– Тебе же только семнадцать исполниться должно через неделю, – удивился я.
– А я год рождения изменил! – Володя довольно хлопнул себя по нагрудному карману, где у него лежали документы. – В Гражданскую Аркадий Гайдар в шестнадцать уже полком командовал! Так что и мне пора…
– Командовать? – пошутил я.
– Родину защищать!
– Ну ты даёшь!.. – только и смог сказать я. – А если догадаются? Что тебе не восемнадцать?
– Мне мастер документы исправлял, не догадаются. К тому же сейчас каждый боец на счету.
Это был удар. Я, конечно, был рад за Володю и гордился его поступком, но совершенно не мог представить, как мы здесь будем жить без него. И ко всему, мне вдруг стало стыдно, что вот он пойдёт сейчас родину нашу защищать, а я останусь полы в госпитале мыть и дрова колоть.
– Не переживай, – он прочёл мои мысли. – К сожалению, и тебе ещё хватит этой войны. Повоюешь ещё.
– Никому пока не говори, – предупредил он меня. – Даже Тане.
Я кивнул. Что я, не понимаю что ли?
Через неделю Володя пришёл домой с большим свёртком в руках. Я как раз был у них дома, принёс дрова, которые раздобыл на железной дороге. Туда пригнали сожжённый состав, и один вагон был совсем обгоревший. Все, кто мог, отрывали от него полусгоревшие доски и несли их к себе, ночи были всё ещё холодные.
– Что это? – спросила бабушка Володю, указывая глазами на свёрток.
– Завтра ухожу на фронт, – сказал он, разворачивая шинель, в которую были завёрнуты сапоги, брюки и гимнастёрка.
Бабушка всплеснула руками, села на табуретку и заплакала. Таня смотрела молча, её красивые глаза наполнялись слезами, но она держалась.
– Тебя не могут взять, тебе нет восемнадцати, – вспомнила бабушка. – Я пойду и скажу им!
Она вскочила, чтобы куда-то идти и доказывать, что её внук не может сейчас идти на войну.
– Не надо никому ничего говорить, – остановил её Володя. – Это моё решение! Я пойду.
Бабушка прислонилась спиной к стене. Таня подошла к Володе и обняла его. Я видел, как одна слезинка увеличилась и сорвалась с её ресниц, прямо на Володину щеку.
– Береги себя, пожалуйста, брат! – прошептала она.
Володя стоял напротив пункта призыва, рядом с десятками других призывников. Старшина в очках сверял документы и указывал на место в строю. Бабушка и Таня плакали, мы с ним обнялись, и он пошёл в строй. После переклички перед строем вышел статный командир и сказал речь. Все слушали напряжённо, пытаясь не пропустить ни единого слова. Потом прозвучала команда «по машинам!», и оркестр грянул марш «Прощание славянки». Толпа заголосила, все кричали друг другу «Жди!», «Вернись!».
Взрослых мужчин и стариков забрали на фронт ещё в сорок первом, и все последующие призывы состояли, как правило, из молодых парней семнадцати-восемнадцати лет. В огромных шинелях, с неумело надетыми на бритые макушки пилотками они смотрелись совсем не грозно. У многих на глазах проступили слёзы, некоторые смеялись, бравируя перед родными. И для них, и для провожающих было очевидно, что многие, почти все из них, не вернутся. Но оставалась надежда…
В Москве стало пусто, в прямом и переносном смысле. Мы с Таней со смертью Пашки и уходом Володи как будто бы осиротели. И из-за этого стали ещё ближе друг другу. Теперь каждое утро я заходил за ней, она выходила в тёмный подъезд, поправляла на мне воротник рубашки, топорщащийся из-под пальто, и мы шли в госпиталь. Вечером возвращались и, отдохнув час или два, заступали на дежурство в противопожарном отряде.
Возвращаясь как-то тёплым майским вечером, мы шли по берегу Яузы. Таня поскользнулась, и я, чтобы поддержать её, схватил за руку и помог перейти лужу. Надо было отпустить её руку, но я не мог заставить себя разжать пальцы. Сердце моё замерло, но в ответ я почувствовал, как её ладонь поудобнее устроилась в моей. С того дня мы ходили, держась за руки.
Летом в Москву стали возвращаться некоторые предприятия. Ещё совсем немного, но это были первые ласточки – столица выстояла, а значит, победим! Во дворах домов стали разбиваться стихийные огороды, на грядках которых оставшиеся горожане выращивали овощи. Была и наша с Таней личная грядка, на которой мы выращивали свёклу и морковь для себя и для Пашкиной мамы, которую выписали из больницы.
Она жила в своей комнате, никогда не зажигая свет. Ничего себе не готовила и, если бы не соседи и не мы, непременно умерла бы с голоду. Все наши попытки растормошить её разговорами заканчивались ничем.
– Я не знаю, как бы я жила, будь на её месте, – как-то сказала мне Таня.
Я промолчал. От её папы и мамы вестей не было. А о том, что происходит в блокадном Ленинграде, мы знали из кадров хроники. Всегда, когда рассказывали о её городе, Таня замирала, и я физически ощущал ту бурю, что бушевала у неё внутри.
– У тебя есть я, – неожиданно даже для самого себя сказал я.