– Лёшка! Это от бати! – кричал он через минуту. – Я ведь знал, что ошибка какая-то вышла. Знал! Вот, он пишет, что всё хорошо, воюет, бьёт гада!
Я сел рядом, посмотрел через плечо – действительно, писал Пашкин отец.
– Представляешь? – от эмоций голос Пашки звучал сдавленно. – Я ведь знал, что ошиблись! Чувствовал! Сын всегда отца чувствует!..
Он прижал письмо к груди и заплакал. А я сидел рядом, глупо наблюдая, как мои слёзы капают на серый пол.
На дежурство мы бежали вприпрыжку, и, издалека завидев наших друзей, Пашка стал махать им и радостно кричать. Володя с Таней вначале испугались за нас, что мы сошли с ума, но узнав, в чём дело, обрадовались. Володя крикнул: «Ура!», а Таня заплакала и обняла Пашку.
Иногда нас разбивали на двойки, но сегодня мы упросили разводящего, и нас поставили на крышу пятиэтажки всех вместе. Когда завыла сирена, Пашка успел раз в шестой рассказать нам содержание письма, которое он знал наизусть. Все шесть раз мы слушали и улыбались, мы были безразмерно счастливы за своего друга.
Обычно во время налётов вражеской авиации бомбили в основном центр и северо-западные районы, а нашему району доставалось несильно. Пару раз бомбы падали на железнодорожные пути, пострадало подсобное строение на территории завода, наполовину разрушили старообрядческую церковь за кладбищем. Но сегодня вспыхивало и громыхало совсем рядом. Мы видели, как на соседние крыши упали зажигалки, но там их быстро сбросили вниз. И тут что-то яркое, разбрызгивающее искры с грохотом упало на нашу крышу, покатилось к ограждению и там остановилось, прожигая металл и грозя провалиться на деревянный чердак. Первой туда рванула Таня, но Пашка оттолкнул её и побежал сам. Мы с Володей стояли с другой стороны «конька», поэтому опаздывали к бомбе. Пашка добежал до неё в три прыжка, попытался сбросить её, поддев ботинком, но «зажигалка» застряла в ограждении. Тогда он схватил её голыми руками и перегнулся, чтобы бросить вниз. В этот момент опорная нога его поскользнулась, и он всем телом навалился на хлипкое, поржавевшее ограждение крыши.
– Не-е-е-т! – закричала Таня, бросившись к нему, пытаясь схватить его за край пальто.
Ей оставалось всего полметра, но Пашка уже проломил своим весом ограждение и заваливался на бок. Нелепо взмахнув одной рукой, он перевалился через край крыши.
– Таньку хватай! Она сейчас за ним упадёт! – крикнул мне Володя.
Не схвати я её в последний момент, она бы точно упала. Так велико было её желание спасти Пашку, что она совсем забыла о своей безопасности.
Когда всё стихло, за Пашкой пришли с носилками. Волосы его были по обыкновению взъерошены, глаза закрыты, он словно бы спал. Люди вокруг стали расходиться, стояли только мы. Вдруг я вспомнил о письме.
– Стойте! – закричал я, срываясь с места.
Я знал, что письмо лежало в нагрудном кармане. Было жутко лезть туда и вместо Пашкиного тепла ощущать мёртвый холод. Я отдёрнул руку.
– Там письмо у него, от отца. Сегодня получили, – попросил я женщину-санитарку.
Она всё поняла, поставила носилки и достала письмо. Бегло пробежавшись по строчкам, протянула его мне.
– Держи. Долго, наверное, шло, истрепалось всё…
Я взял письмо и вернулся к Володе и Тане. Слова женщины не шли у меня из головы. Я уже всё понял, но сил посмотреть и проверить не было. С большим трудом, как будто в ней было пудов двадцать, я поднял руку с письмом. Заставил себя посмотреть на него.
– Ты что? – удивился Володя.
Я стоял и не шевелился. В самом конце строк, сразу после подписи Пашкиного бати, маленьким шрифтом стояла дата, на которую мы раньше не обратили внимания – 15 ноября 1941 год. Ровно за месяц до даты, указанной в похоронке.
Первая военная зима закончилась, наступила первая военная весна. Мы уже стали привыкать к звукам воздушных тревог, к тревожным новостям с фронта. Суета первых месяцев прошла, уступив место размеренному труду на пределе сил. «Всё для фронта, всё для победы!» – этим лозунгом жила вся наша огромная страна. Не были исключением и мы: днём госпиталь, вечером дежурства в пожарных отрядах.
Наша дружба крепла, и Пашка всё так же, хоть и незримо, был рядом с нами. Не знаю, виновата ли в этом была весна, или то, что мы становились старше, но в отношениях между мной и Таней добавились новые искорки чего-то большого и нового. Я иногда ловил на себе её особый взгляд, который, почувствовав, что я смотрю, она сразу отводила. Сам я незаметно тоже по-новому изучал её, старался проникнуть в глубину её глаз, любовался улыбкой, манерой держаться. Всё в ней вызывало моё восхищение. На людях мы вели себя как прежде, но стоило нам остаться вдвоём, как мы становились молчаливы и рассеянны.
– Нет, надо с вами что-то делать, – сказал мне Володя, когда Таня вышла вместе с его бабушкой, чтобы отоварить хлебные карточки.
– С кем это – с нами? – удивился я.
– С тобой и с Танькой.
– А что с нами надо делать?
– Не знаю… Но так дальше не пойдёт. Вам поручишь какое-нибудь дело, а у вас всё из рук валится, двух слов сказать не можете. – Володя улыбался. – Как же мне вас оставить?