Это было почти признание. Таня повернула ко мне голову, посмотрела мне в глаза своими серо-голубыми глазами. Так посмотрела, что мне стало страшно от глубины этого взгляда, способного видеть насквозь. Потом она улыбнулась и провела рукой по моей щеке.
– Да, Лёшка! У меня есть ты. Только не бросай меня одну.
И здесь мне стало страшно, потому что за два дня до этого я уговорил того самого мастера, который исправил документы Володе, и он за банку тушёнки подправил мне год рождения. Теперь выходило, что в октябре мне исполнится семнадцать и я уеду на фронт. Я просил, чтобы он исправил на восемнадцать, но мастер ответил, что мне и так хватит – сейчас даже семнадцатилетних берут. Сказать об этом я, конечно, не мог. Вместо этого я протянул к ней руки, обнял её и притянул к себе.
– Танька… – прошептал я ей на ухо.
– Лёшка… – также шёпотом ответила она.
В октябре, перед моим днём рождения, я пошёл в военкомат. Там я ожидал чего угодно – от насмешек до ругани в свой адрес, но вместо этого капитан с пустым рукавом устало посмотрел на меня, вздохнул и выдал повестку – быть через три дня на сборном пункте. Я ликовал. Скоро я стану настоящим красноармейцем и пойду сражаться с врагом.
Вечером я поговорил с матерью. Она выслушала меня молча и, ничего не сказав, легла на диван лицом к стене и так пролежала до утра. Утром она встала, раздёрнула занавески и собралась выйти умыться.
– Мам? – остановил я её вопросом.
– Ну что «мам»? – ответила она после паузы. – Собирать тебя надо, а у нас нет ничего…
Обрадованный, я вскочил на ноги.
– И не надо мне ничего! Там всё выдадут!
– Там… выдадут… – разревелась мама.
Признаться Тане было сложнее. Весь день в госпитале я собирался с силами, но никак не мог решиться. После обеда мы были на заднем дворе, она стирала простыни, а я колол дрова и помогал ей, меняя воду в тазах.
– Лёшка, может, в кино как-нибудь сходим? Новый фильм «Актриса» вышел, я на афише видела.
– Можно завтра.
– Ой, нет, завтра не получится, у меня здесь дел много. Давай послезавтра?
– Не получится, Танька… Я на фронт ухожу послезавтра.
– Ну, тогда… Как на фронт?! – Из Таниных рук выпал кусок хозяйственного мыла и громко плюхнулся в оцинкованный таз.
– И мне пора…
– А я?..
– А ты меня ждать будешь. Если захочешь, конечно…
– Что ты такое говоришь? Конечно буду! – нахмурилась Таня. – Я имею в виду… Да не важно, что я имею в виду…
Я подошёл к ней, обнял её за худые плечи, посмотрел ей в глаза.
– Я тебя люблю, Танька!..
Она долго смотрела мне в глаза, а по щекам её текли слёзы.
– И я тебя, мой хороший…
В госпитале нам дали выходной, и за день перед моей отправкой мы с Таней пошли в парк. На этом настояла она, а я не возражал. Раньше здесь было весело: гуляли люди, слышались песни и смех, сейчас всё пространство заполняла тишина. Птицы давно улетели, почуяв наступление холодов, жёлтые мокрые листья под ногами глушили шаги. С началом войны лодки из пруда были убраны в большой ангар и закрыты на замок, аттракционы заколочены досками. В парке были только мы.
– Пойдём туда. – Таня потащила меня к летней эстраде.
Скамейки перед ней и сцена были застланы опавшей листвой.
– Стой здесь. – Она показала мне место перед сценой, а сама легко взбежала на неё по ступеням. – Я буду тебе петь.
И она запела. Это был старинный романс «Гроздья акации». Её чистый и нежный голос далеко разносился по парку, но слышал его только я один. Это было завораживающе!
– Спой ещё! – сдавленным голосом попросил я, когда она замолчала.
И она запела «Крутится, вертится шар голубой». На этот раз песня звучала грустно, напоминая тот новогодний концерт, где три мушкётера и одна принцесса были счастливы и дарили счастье другим. С последними словами песни она подошла к краю сцены, и когда стих последний звук, она сделала шаг в пустоту. Я поймал её. Поймал и прижал к себе, вдыхая запах её волос, ощущая тепло и биение сердца. Из её закрытых глаз лились слезы, но она не вытирала их, а только крепче прижималась ко мне.
И даже теперь, вспоминая эту девочку, я помню её хрупкие плечи под своими руками и ни с чем не сравнимый запах её волос.
А на следующий день меня провожали моя мама и Таня, и оркестр гремел маршем «Прощание славянки».
Меня отправили на Кавказский фронт, в горно-вьючный миномётный полк. С ним я прошёл от предгорий Минвод до кубанской станицы Горячеисточниковская. А потом, после ранения, меня перебросили в батарею 76-миллиметровых орудий в составе 18-й армии Южного фронта, позднее переименованного в 4-й Украинский. В его составе мы освобождали Донбасс, Мелитополь, вышли на южные Карпаты и в мае 1945 года остановились в Чехословакии.