С Таней мы переписывались до января 1944 года. Она рассказывала о своей жизни, как вдвоём с бабушкой пережили зиму 1942-43 годов, о Пашкиной маме, к которой обязательно заходила после работы, о Володе, который воевал где-то северней меня. И ещё в каждом письме она писала о своей любви, и я ей отвечал тем же. Я не мог на маленьком листочке бумаги сообщить о том, что всегда, ложась спать, просыпаясь или идя в бой, я думал только лишь о ней. Но мне кажется, она это чувствовала, как чувствовал я, читая это между её аккуратных строк.
Осенью 1943 года Таня написала мне, что Лидия Ивановна предложила ей окончить курсы медсестёр. И она уже самостоятельно делала перевязки и даже ассистировала на операциях, правда несложных.
А с января письма перестали приходить. Я попросил маму сходить к Володиной бабушке и всё узнать. И в апреле я получил мамино письмо, в котором она сообщала, что Таня уехала в действующую армию медсестрой.
В сорок пятом, почти перед самой победой, погиб Володя, штурмуя неприступный Кёнигсберг. Его отец пропал без вести за год до этого, а бабушка умерла в сорок шестом, кажется, от рака.
Из мушкетёров остался я один. Принцесса пропала, и все мои попытки узнать о ней хоть что-нибудь не увенчались успехом.
Вот так закончилась эта история. Хотя нет. Через полгода после моей демобилизации освободился отец. Мать встретила его холодно, а он заискивающе смотрел нам в глаза. Он хотел остаться, но этого категорически не хотела мать, и тогда она предложила решать мне. Я сказал: «Уходи». Это было то, что хотела услышать мать, наверное, поэтому я так и сделал. Отец ушёл. В году шестьдесят пятом до меня докатились слухи, что в маленьком городке Ефремов он умер. Много пил и умер. Тогда я подумал: ну что ж, так тому и быть – и забыл. Но чем старше я становился, тем болезненнее мне вспоминался тот день, когда я сказал: «Уходи». И сейчас я считаю это самым гнусным поступком моей жизни.
Вот теперь всё об этой истории. Подобных ей было много в те годы. Смерть рука об руку шла с любовью, и мало кто прошедший те испытания смог остаться к ним равнодушным. Война изменила всех, подарив кому жизнь, кому смерть, кому-то боль утраты, а кому-то любовь. В память о нашей компании осталась только братская могила возле забора Рогожского кладбища, в которой вместе с десятком солдат лежит маленький Вася. Но об этом помню только я один – его имени нет на гранитном памятнике. И когда я прихожу сюда, на моих глазах слёзы. Случайные прохожие думают, что я плачу о солдатах, погибших в той войне, но мои воспоминания не такие масштабные. Я всего лишь вспоминаю трёх ребят и одну девочку, навсегда застывших в моей памяти с взъерошенными волосами на опущенных головах на краю этой могилы.
Сегодня выдался неплохой сентябрьский денёк. Солнышко наконец-то показалось из-за туч, лужи − результат трёхдневных дождей − стали подсыхать. Мои коллеги – «частники», до этого не вылезавшие из машин, сейчас, собравшись в две небольшие группки, о чём-то неторопливо разговаривали недалеко от автомобилей.
На вокзале объявили прибытие поезда Москва – Сыктывкар, и обе группы дружно подались к выходу из здания вокзала − заманивать клиентов. На стоянке опустело, правда ненадолго − поезд у нас стоит десять минут, а следующий только вечером. Таксёры собираются за полчаса до прибытия и разъезжаются гружёные чемоданами и пассажирами. Это их налаженный годами бизнес, я в него не лезу. В частном извозе я недавно, жизнь заставила: на работе, в связи с отсутствием заказов, дали отпуск за свой счёт. И теперь я на своей старенькой «Ниве» с утра до вечера ищу пассажиров, иногда сжигаю больше бензина, чем зарабатываю денег.
У вокзала меня пока терпят: во-первых, за меня сказал слово дядя Паша, который раньше работал со мной, но плюнул на всё и лет пять назад подался в таксисты, а во-вторых, я стою чуть в стороне от путей миграции потенциальных клиентов. Не уверен, что смогу когда-либо стать своим для этой таксистской братии − это, видимо, особый тип психологии.
Мне немного не по себе от поведения «коллег», когда они всем скопом выискивают, а затем нападают на своих «жертв». При этом им удаётся удерживать на лице выражение дружелюбия и презрения одновременно. Я, ради интереса, попробовал, но получается или одно, или другое, – чтобы совместить полярные эмоции, видимо, требуется долгая тренировка.
Наконец вереница таксистов, по одному, с одним или несколькими клиентами в хвосте, потянулась назад. Для себя я принял решение, что не буду носиться за пассажирами, кто подойдёт, того и повезу, хоть за триста рублей, хоть за пятьдесят. Правда, если честно, они почти не подходили, их по дороге разбирали более ушлые ветераны извоза.
Площадь перед вокзалом опустела, поезд ушёл дальше на север.
Я вышел из машины и присел на капот; нечего расстраиваться, кто-нибудь да подвернётся, даст Бог. Будем надеяться…