– Вот это наш сельский магазин. – Старик остановился перед холмиком, поросшим сорняком. – Баба Зоя здесь торговала. А там, подальше, амбулатория была, коек на десять, по-моему. Я в ней лежал как-то, с аппендицитом. Плохо помню, одно запомнилось: после операции, когда в себя пришёл, первая, кого увидел, была мама. Сидела рядом и гладила меня по голове…
Он застыл на какое-то время, погружённый в воспоминания; стоял и я. Зачем я пошёл за ним? Нехорошо как-то… Ходил бы себе, вспоминал… Но теперь неудобно бросить его посередине поля.
– Ты прости меня, сынок. – Старик как прочитал мои мысли, – Это жизнь моя, детство, самое синее небо, самая зелёная трава, самое чистое время. Мне уже будущим жить поздно, да и настоящим тоже. Всё уходит, остаётся только прошлое. А оно вот тут всё и осталось… С мамой… Бабушка и дедушка тоже здесь… Славка, ровесник, и тот здесь лежит… Купались, прыгали с обрыва, и он прыгнул, да не всплыл потом. Полдня потом мужики ныряли, еле нашли… Все рядышком лежат, сбоку от деревни, на кладбище… Заедем на обратном пути?
Мы шли по дороге под рассказы деда. Он то и дело показывал рукой − то налево, то направо, сообщая, кто и где жил. Наконец мы остановились у очередных зарослей сирени, за которыми проглядывала одинокая стена дома с тремя окошками, чудом уцелевшая, так как три остальные стены рухнули.
– Вот он − мой дом…
Старик надолго замолчал.
– Жили мы здесь… Мама у нас была… самая лучшая. Приходила с колхоза, приготовит поесть – и с нами занималась, вместе читать учились, писать, потом уроки проверяла. Никогда нас не ругала, но как-то само собой получалось, что нам было стыдно за провинности. А хвалить − всегда хвалила!.. Я долго не мог поверить, когда она умерла – всё казалось, утро начнётся, и войдёт она… И отец тоже, всё смириться не мог… Может, поэтому и уехали…
На глазах у него проступили слёзы. Наконец он, не поднимая головы, прошептал:
– Сынок, ты погуляй здесь рядышком, мне одному побыть надо. Тяжело всё это…
Я гулял мимо холмиков и сирени, заходил во дворы, в одном месте наткнулся на уцелевший чудом погреб, вернее, его верхнюю часть. Трудно представить, что здесь кипела жизнь, с утра со дворов выводили скот, а вечером заводили обратно, бегали дети, гуляли свадьбы, собирались поминать. А потом жизнь ушла из этих мест… Что должно было произойти, чтобы сотни лет жившая деревня умерла? Нет, не атомная бомба, не химическое оружие, а всего лишь − города. Они как исполинские деревья − раскинули свои корни глубоко-глубоко и высасывают сок, заставляя засыхать небольшие деревца.
Краем глаза я поглядывал за стариком. Он долго стоял напротив дома, затем подошёл, заглянул за стену внутрь, а потом сел прямо на землю, облокотившись спиной на выбеленные временем брёвна.
Я гулял ещё полчаса, стараясь не отвлекать старика от воспоминаний. Он был там, далеко-далеко − много десятилетий назад, в своём детстве. Наверное, вспоминал своих друзей, родных. Заново переживал какие-то события, тревоги и радости давно минувших дней.
Когда я вернулся к нему, казалось, он дремлет на завалинке. Я окликнул – тишина. Уже всё поняв, я всё же дотронулся до него – он качнулся и медленно завалился набок. Эта дорога оказалась для старика дорогой в один конец.
Уезжал я уже вечером, когда были оформлены все формальности и тело увезли на специальной машине. Въехав в лес, я, вспомнив наш со стариком разговор, остановился. Кладбище должно быть на выезде из деревни. Ага, вон оно. Всё заросшее бурьяном и кустарниками, между которыми иногда виднелись металлические, насквозь проржавевшие кресты. Таблички, где сохранились, не читались. Где-то здесь лежит мама старика, по которой он так тосковал и к которой приехал. Теперь они вместе…
…Господи, упокой души рабов твоих − Господь, ну ты же знаешь их имена, а я узнать не сподобился − и старика, и маму его, и отца. Прости грехи их вольные и невольные…
Тогда я был в Донецке. Это был солнечный и праздничный день, День защитника отечества. Уже была объявлена эвакуация мирного населения, уже вовсю шла всеобщая мобилизация. Президент России объявил о признании республик. И несмотря на красный день календаря и флаги на улицах, в городе было немноголюдно. А рестораны, невзирая на то, что все столики были заранее забронированы, стояли пустыми.
Я и мой товарищ военнослужащий со своей женой, решили зайти в один ресторанчик выпить кофе. Вечер ещё только начинался, заслоняя собой день, а повар уже собирался домой и в пустом зале скучал официант. Мы пили кофе и размышляли о ближайшем будущем. Обстрелы прифронтовых территорий усилились, телевизионные новости обещали войну, мужчины, надев военную форму, исчезли с улиц. В воздухе, как осенний туман, висела тревога.
Неожиданно супруга моего товарища, профессиональная певица, решила сделать нам сюрприз. Она попросила администрацию ресторана включить компьютер и музыкальное оборудование, нашла минус и стала нам петь. За один день до войны, в пустом зале ресторана для нас двоих она пела замечательные песни.