Видя сосредоточенное лицо Ясмины, я не решаюсь заговорить снова. Кажется неуместным напевать для нее перевод, хотя еще недавно она сама об этом просила. Впервые я понимаю, что слова – не единственный имеющийся у нас инструмент для общения. К сожалению, эта истина доходит до меня слишком поздно. Я не могу прочесть в жестах Ясмины ее подлинные эмоции и чувства. Не могу и все тут.
Мы приезжаем домой, и мне хочется сказать что-то еще, задержать ее на лишнюю минуту рядом с собой, но соседка, не обращая на меня никакого внимания, заходит к себе в комнату и тихо закрывает дверь. Только после того, как ключ дважды проворачивается в замке, я ухожу, чтобы взять Пломбира на прогулку.
Антон разрешил писать ему в мессенджер, если появится такая крайняя необходимость. Я чувствую себя беспомощным и растерянным, потому что впервые не знаю, что сказать другому человеку.
Ник: Привет. Сразу скажу, что это не экстренный вызов. Но у меня есть несколько вопросов. И я буду рад, если ты мне поможешь.
Антон: Привет. Тебе повезло, я как раз закончил с последним пациентом. Можешь позвонить.
Ник: Нет, лучше здесь.
Антон: Не хочешь, чтобы тебя услышали?
Ник: Да, потому что мой вопрос касается человека, который живет в этой квартире.
Антон: Ты говоришь про своего соседа?
Ник: Да, соседку.
Антон: И что с ней?
Ник: Я хотел узнать, существуют ли признаки, по которым можно понять, что у человека есть какая-то психологическая травма?
Антон: Боюсь, для этого тебе придется получить специальное образование.
Ник: Неужели никак нельзя определить?
Антон: Ну, хорошо. Расскажи мне, что тебя так тревожит в ее поведении.
Ник: Она ушла из дома. А сегодня, когда ей предстояло туда вернуться, она была напугана. Мне постоянно кажется, что она что-то скрывает. Еще я уверен, что она часто врет и притворяется.
Антон: Почему она ушла из дома?
Ник: Не знаю. Мне сказали, что у нее строгие родители.
Антон: Ты должен понимать, что я сейчас буквально тыкну пальцем в небо, но это похоже на домашнее насилие.
Ник: В смысле как?
Антон: Существует такое понятие, как жестокое обращение с детьми. Уверен, ты знаешь, что это.
Ник: Есть такая статья в уголовном кодексе.
Антон: Верно.
Ник: Но мы ведь сейчас не говорим об изнасиловании или избиении?
Антон: Ник, давай не будем играть в угадайку, хорошо? Она готова со мной пообщаться?
Ник: Боюсь, что нет.
Антон: Тем более. Она взрослая девушка и сама должна принять решение обратиться за помощью. Ты можешь ее только подтолкнуть.
Ник: Да, но…
Я не успеваю допечатать предложение, потому что мое внимание привлекает странный шум. Спрыгнув с кровати, я подхожу к приоткрытой двери и прислушиваюсь: звук определенно идет из кухни. У меня в голове яркой вспышкой проносится воспоминание обо мне, стоящем у распахнутого окна в холодный ноябрьский вечер. Глаза, как и в тот день, застилает белоснежная пелена. Мне снова до смерти страшно, но уже не за себя. В каком-то сюрреалистичном бреду я бегу на кухню и с облегчением замечаю, что окно закрыто, но меня тут же привлекает другое.
Весь обеденный стол усыпан косметикой. Палетки, кисточки, десятки (если не сотни) помад и другие незнакомые мне предметы хаотично разбросаны по поверхности, в центре которой стоит мусорное ведро. Ясмина с совершенно отсутствующим выражением лица механически проделывает одну и ту же манипуляцию: берет помаду, двумя пальцами ломает ее стержень и бросает все это в мусорку. Я застываю, наблюдая за этой пугающей картиной, потому что узнаю в ней себя.
Я мало что помню из того дня, но точно знаю – в нем не было даже намека на ярость. Лишь странная непоколебимость в мысли, что так будет правильно, что после этого мне станет легче. Я равнодушно уничтожил то, что долгое время являлось смыслом существования. До этой самой минуты я запрещал себе сожалеть о содеянном. Но теперь, когда в голове проясняется, я знаю, что ошибся.
И она ошибается.
С этой мыслью я подхожу к ней и пытаюсь отговорить, но она будто не слышит и не замечает моего присутствия.
– Ясмина, не надо! – я кладу ладонь на ее плечо, надеясь, что смогу привести ее в чувство, но она никак не реагирует.
Она видит в этом спасение, даже не догадываясь о боли, которая придет позже.
– Перестань! Хватит! – я разворачиваю к себе. Она смотрит сквозь меня пустым взглядом, но все равно пытается вырваться.
– Это не поможет, слышишь, не поможет! – мне так хочется до нее достучаться, но она упорно тянется к столу, чтобы закончить начатое.
– Да очнись же ты! – я несильно хлопаю ее по щеке, и она резко перестает сопротивляться. Мне кажется, что сейчас вместо меня она видит кого-то другого, потому что в следующий момент ее лицо искажается, а ноги подкашиваются. Она начинает оседать на пол, а я вместе с ней.
За все это время она не проронила ни слова, но сейчас, подняв на меня блестящие от слез голубые глаза, Ясмина с мольбой в дрожащем голосе задает вопросы, на которые у меня нет ответов.
