– Как она могла вот так просто… сказать… что я… как? Чем я хуже? Что такого есть в нем, чего не оказалось во мне? Как… как определяют, кто достоин любви, а кто только ненависти? – дорожки из слез бегут по ее щекам. Видя, как она задыхается от рыданий, я беру ее за плечи и притягиваю к себе.
Содрогающееся тело Ясмины оказывается в моих объятиях. Она, не прекращая плакать, роняет голову мне на грудь. Я успокаивающе глажу ее по спине, пока внутри все клокочет от злости. Кто мог быть настолько жесток с ней?
– Ты ни в чем не виновата, – заверяю я ее. – Слышишь?
Смотря на светлую макушку на своей груди, я вдруг осознаю, что сейчас ей не помогут мои бессмысленные слова. Я поднимаюсь и беру лежащий на столе полотенец. Намочив его под краном, опускаюсь на пол и принимаюсь вытирать ладони и пальцы Ясмины, испачкавшиеся после ее сражения с помадами.
Закончив, я подхватываю ее на руки и уношу в свою комнату. Ясмина продолжает всхлипывать, уткнувшись в мою шею. Мы оба насквозь пропитаны ее слезами и вырвавшейся наружу неистовой болью. Пломбир и Уголек выходят в коридор, и я закрываю за ними дверь. Осторожно опускаю ее на диван и устраиваюсь рядом. На несколько секунд она приходит в себя и растерянно озирается по сторонам.
– Иди сюда, – я раскрываю для нее свои объятия, и через мгновенье она снова оказывается уткнувшейся лицом в мою грудь.
Уже тише, но она продолжает плакать. Одна моя рука покоится на ее голове, а другая на спине. Имею ли я право сказать ей, что
Обессиленная и опустошенная Ясмина засыпает ближе к полуночи. Мои пальцы по-прежнему перебирают ее светлые локоны. Я смотрю на них и вспоминаю, какими длинными они были совсем недавно. А теперь взлохмаченные и мокрые от слез волосы едва доходят до плеч. Надеюсь, она об этом не сожалеет. Утром я непременно скажу ей, что она безумно красива. В любом виде и с любой прической.
Аккуратно приподнявшись, я беру со стоящего у дивана стула сложенное одеяло и брошенный на тумбе телефон. Заметив несколько сообщений от мамы, Антона и Лунары, отправляю им одинаковые послания.
Ник: Со мной все хорошо. Не переживай. Поговорим завтра.
Вернув телефон на прежнее место, я раскрываю широкое одеяло и укрываю им нас с Ясминой. После долгих размышлений о случившемся мне удается уснуть только через пару часов.
Так вышло, что худший день в моей жизни стал днем, когда я впервые почувствовала себя не одинокой.
Мамины слова, подобно хлысту, рассекли мое сердце, и оттуда хлынула кровь. Конечно, я знала об этом и раньше. Было невозможно не заметить ее нелюбовь по поступкам и тому, как все эти годы она на меня смотрела. Но я предпочла выстроить стены вокруг сознания, чтобы эта мысль не укрепилась в нем достаточно сильно, чтобы однажды у меня получилось от нее избавиться. Как от глупой ошибки, до нелепости смешного недоразумения. Я представляла, как через много лет мы с мамой будем вспоминать этот тяжелый период и смеяться с самих себя. С того, как причиняли боль, доводили до слез и поднимали друг на друга руку. Я верила, что настанет день, когда мы снова станем семьей и сможем сказать другим, что мы мама и дочка. Понятно, что ничего из этого уже никогда не случится.
Забавно, но не только дома, но и в обществе я всегда ощущала себя лишней. В школе, в институте, в компании друзей. Всегда и везде. Кто бы ни оказывался рядом, я оставалась одна наедине со своей тайной болью, которой не могла ни с кем поделиться. Мне приходилось скрывать не только синяки, но и плохое настроение. Я могла быть высокомерной, стервозной, но грустной – никогда. Эта эмоция под строжайшим запретом.
Наверное, все дело в моем недоверии людям, даже тем, кому определенно точно стоило обо всем рассказать. Моему первому парню, который изо дня в день допытывался, в чем же дело, пока ему все это не надоело. Лунаре, самой искренней и трогательной девушке на планете, которая по счастливому случаю на какое-то время стала моей лучшей подругой. В конце концов, моему брату, Саве, который так и не увидел картину целиком, ведь именно по моей вине все зверства остались за кадром.
Но чувство неуместности преследовало меня так долго, что я не могла признаться в этом даже себе. А ведь это так просто: выйти на сцену и заявить всему миру, что я никому не нужна. Что все бесчисленные роли и маски создавались лишь для создания эффекта моего присутствия. Тогда как я всегда находилась где-то не здесь. Мысли отправляли мой разум в то поле, где однажды меня оставили совсем одну. Иногда я снова чувствовала себя запертой и привязанной к батарее в своей комнате. А порой минута за минутой я заново проживала день, когда мама лишила меня Морти.
