– Конечно, помню, – он хитро улыбается. – Но это значит только одно.
– И что же?
– Нам нужен план.
В уголках глаз снова выступают слезы, но я все равно улыбаюсь так, как никогда в жизни.
– Да, нам нужен план, – повторяю я его слова, и мы тихо по-заговорщически смеемся.
Никогда не думал, что на вопрос Ясмины «Куда ты пожелаешь отправиться прямо сейчас?», я в ту же секунду буду готов ответить, что уже нашёл место, где хочу остаться.
Предполагалось, что переезд даст мне новое начало. Вместо этого квартира Натали стала отправной точкой чего-то другого, никак не входящего в наши с Ясминой планы. Мы спасались бегством от собственной опустошенности и неожиданно нашли укрытие друг в друге.
Эти слова Антона засели в моей голове и до нашего утреннего разговора с Ясминой казались абсолютно бессмысленными.
Этим утром Яс выглядит раздавленной вчерашними событиями, но я все равно не могу перестать любоваться ее естественностью. Искренней улыбкой, наполненными жизненным блеском глазами, румянцем смущения на щеках, появившимся после моих слов о ее красоте. Она продолжает хмуриться и награждать меня выразительными неодобрительными взглядами. Ясмина не перестает тревожиться и страдать, ведь ей по-прежнему больно, но та фальшивая незнакомка исчезает. Ее больше нет. И та, кто приходит на ее место, заставляет меня тепло улыбаться ей в ответ.
Ее неожиданное предложение застает меня врасплох, потому что бежать так далеко я не планировал. Тем более, с ней. Когда мы говорили о предполагаемой поездке в первый раз, никто из нас не воспринимал этот разговор всерьез. Ведь куда, собственно, мы можем отправиться? Я вспоминаю Лунару, поехавшую с малознакомым Флорианом в целое мини-путешествие, и поражаюсь ее смелости. Никогда не считал себя трусом, но мне становится не по себе от мысли оказаться с соседкой еще ближе, чем сейчас.
То немногое, что Ясмина осмелилась рассказать о своих отношениях с матерью, повергло меня в шок. Разумеется, я знал, что существуют такие семьи, но никогда не думал, каково это – быть их частью. Кем вырастают дети, которых ежедневно избивают, унижают и оскорбляют? Даже думать не хочу о том, что все может быть еще хуже, чем я способен себе представить.
Предполагаю, что она открылась мне из чувства благодарности. Смотря на Ясмину в момент ее рассказа, я думаю, что никто не знает об этом. Становится физически больно от мысли, что дети, выросшие в жестокости, привыкают молчать. Способно ли хоть что-то заставить их поведать свою историю от начала и до конца? Может, они никогда не рассказывают всей правды, потому что выставлять напоказ искалеченную душу способен далеко не каждый. Ясмина не вдается в подробности, проходится по верхам, аккуратно намекая, что лучше мне в это болото не лезть.
После пробуждения и короткого разговора мы еще целый час проводим на кровати в абсолютной тишине. Ясмина, свернувшись калачиком, смотрит куда-то в стену, а я неподвижно лежу на спине и бесцельно разглядываю потолок. Я думаю, что сегодня она уже не заговорит, но тут раздается ее печальный голос.
– Ты когда-нибудь бывал на пикниках?
– М-м, – от неожиданности я теряю способность быстро соображать, – кажется, да. Или нет. Не помню, а что?
– Родители часто устраивали их нам в детстве. Это мои любимые воспоминания. Самые добрые и светлые из всех. Все остальное покрыто чернотой, – Ясмина, усмехнувшись, тоже ложится на спину. – Что интересного показывают?
– Чего?
– Тогда в институте ты подошел ко мне и спросил, что интересного показывают на полу. Ты уже целый час смотришь в потолок, и мне стало любопытно, что ты там разглядываешь.
Я не могу сдержать улыбку от осознания, что она запомнила такую незначительную мелочь, как эта.
– Честно? – я поворачиваю голову и смотрю на ее уставший профиль. – Думаю о твоих словах. Особенно, о тех, что ты побоялась сказать.
– Считаешь, все дело в страхе? – она продолжает смотреть наверх. – Я бы хотела бояться или стыдиться правды, но, поверь, хуже всего, что ничего нельзя изменить. Ты и сам видел, что со мной стало. Я не умею быть честной. Мне не нужен повод, чтобы соврать.
– Почему просто не сказать как есть?
– Не хочу оправдываться. Не хочу вызывать жалость. Не хочу слышать, что могла прекратить это в любой момент, – она снова плачет, и я вижу, как дорожки из слез скатываются ей в уши. – Однажды я спросила у Савы, можем ли мы что-то предпринять. Он сказал, что нам никто не поверит. А даже если и так, то ничем хорошим это для меня не кончится. Он заверил, что вне дома будет гораздо хуже.
– Он обо всем знал и молчал?
– Он знает недостаточно, чтобы считать маму монстром. И это моя заслуга. Как тупо, должно быть, это прозвучит, но я не хотела портить все и для него тоже.
– Это не честно. Он заслуживает знать правду, – я успокаиваюсь, надеясь, что Сава и впрямь не знает всей истории целиком. – Что насчет отца? Он в курсе?
